— Оставь, — сказал Сталин. — Пусть лежит. Пригодится.
Молотов положил рулон на подоконник, так и не скатав до конца, и рулон тут же распустился наполовину, свесившись краем с подоконника.
Из детской прибежала Галя, за ней дочка коменданта, обе раскрасневшиеся, с лоскутками в руках, и Галя, увидев на подоконнике рулон, спросила, что это.
— Карта, — сказал Яков.
— Какая?
— Далёкой страны. Там жарко, и там растёт рис.
— А слоны там есть?
Яков посмотрел на отца. Сталин пожал плечами.
— Есть, наверно, — сказал Яков.
— Покажи слонов!
— Слонов на карте не рисуют.
Галя разочарованно вздохнула, оглядела карту ещё раз, на всякий случай, и обе убежали обратно, топоча по коридору.
Молотов уехал, когда стало смеркаться и в саду зажгли фонарь над воротами. В передней, надевая пальто и не попадая в рукав, он спросил:
— Ты сказал: французы лет через пять-восемь. А американцы когда?
— Позже.
— Насколько позже?
— Намного, — сказал Сталин. — Нам с тобой не видать, Вячеслав.
Молотов постоял, застёгивая пуговицы, одну за другой, снизу вверх, глядя на него, и ничего не сказал. Надел шляпу и вышел.
Сталин вернулся в бильярдную. Яков собирал шары в треугольник, выкатывая их из луз и укладывая аккуратно, по одному, как укладывают яйца.
— Сыграем ещё? — спросил он.
— Сыграем, — сказал Сталин и взял кий.
Разбили. Шары разошлись по столу, стукаясь друг о друга, и замерли. Сталин примерился к ближнему, но тут в дверь заглянула Валя с телефоном на длинном шнуре, который тянулся за ней через весь коридор.
— Товарищ Сталин. Поскрёбышев.
Сталин взял трубку.
— Брежнев звонил из Тулы, товарищ Сталин, — сказал Поскрёбышев. — Начали с утра. К обеду перевезли тринадцать семей, к вечеру ещё столько же. Остальных завтра. Говорит, машин не хватает, так соседи на санках возят. И корреспондент из «Правды» там с утра, снимает.
— На санках, — сказал Сталин.
— На санках, товарищ Сталин.
— Хорошо.
Он отдал трубку Вале и повернулся к столу.
— Твой удар, — сказал он Якову.
Глава 5
Список
Список Сталин написал сам, от руки, в школьной тетради в клетку, какие продавались в любом писчебумажном магазине, и писал его два вечера, на даче, после того как все ложились, при одной настольной лампе, и зачёркивал, и переписывал, и снова зачёркивал, так что к концу второго вечера на левой странице живого места почти не осталось. Тетрадь он взял у Гали, из стопки, которую Юля купила ей на весь год вперёд, и Галя, узнав об этом, пришла к нему в кабинет в ночной рубашке и потребовала взамен, чтобы дед нарисовал ей в своей тетради хоть одного слона. Дед нарисовал, на последней странице, кривого, толстого, с хоботом, похожим на водопроводную трубу, и Галя долго его разглядывала, склонив голову набок, и сказала, что слон плохой, но сойдёт.
Теперь тетрадь лежала на столе в кремлёвском кабинете, раскрытая, и на левой её странице было написано в три столбца, мелко, карандашом, а на правой ничего не было, и Сталин нарочно оставил её пустой.
Собрал он немногих. Вознесенского из Госплана, молодого, быстрого, с цепкими глазами и с толстой книгой балансов в коленкоровом переплёте, которую тот носил с собой всюду, как поп носит требник, и в которую заглядывал, даже когда отвечал на вопрос, сколько сейчас времени. Кагановича, который когда-то был наркомом путей сообщения и с тех пор, чем бы ни занимался, любил рельсы больше, чем что-либо на свете, и говорил о них так, как другие говорят о женщинах. Микояна. Берию. Молотова позвал не для дела, а потому что без Молотова всё решённое казалось ему не до конца решённым, как письмо без подписи. Было это за два дня до Нового года, днём, при снежном свете из окон, и все пришли выспавшиеся, свежие, и это было видно по лицам, и даже Каганович, обычно к полудню уже красный и охрипший, сидел розовый и благодушный, и Сталин отметил это про себя с тем тихим удовольствием, с каким хозяин, зайдя поутру в хлев, отмечает, что скотина стоит сытая.
— Ну, — сказал он. — Страну мы, какая была, почти подняли. Дома строим, хлеб есть, свет тянем. Это всё хорошо, это надо и дальше. А только люди, я думаю, ждут чего-то большего. Чего-то такого, чтоб не залатать, а сделать, чего не было. И я думаю, они правы. — Он постучал пальцем по тетради. — Вот я тут написал. Кто что думает, говорите. Только сперва скажите мне одно: что по этому будут возить. Или что с этого будут иметь. Кто не может ответить, тот пусть лучше молчит.
Микоян, сидевший ближе всех, заглянул в тетрадь, увидел мелкие строчки и зачёркнутое, и поднял брови.
— Товарищ Сталин, это ж у вас как у школьника. Двойку поставят за помарки.
— Поставят, — согласился Сталин. — Кто поставит, тот пусть сам и перепишет.
Каганович ответить на вопрос мог и молчать не стал. Он был большой, шумный, черноусый, говорил громко, рубя воздух ладонью, и слушать его всегда было немного утомительно, как стоять у паровоза, когда тот стравливает пар. Он встал, подошёл к карте Союза на стене, огромной, во всю стену, выцветшей по краям от солнца, и взял указку.
— Товарищ Сталин, я так скажу. Страна без дорог не страна. Вот. — Указка поползла по карте на восток, через Урал, через Сибирь, и дальше, дальше, туда, где карта светлела и становилась почти белой, с редкими точками и тонкими нитками рек. — Магадан. Колыма. Там золото, там олово, там всё. А дороги нет. Одна трасса, грузовиками, по мерзлоте, по наледям, зимой в пятьдесят градусов. Нужна железка. От Якутска, через хребты, на Магадан. И дальше, на Камчатку. Чтоб от Москвы до Тихого океана по северу, насквозь. — Указка стукнула по белому пятну, и с карты посыпалась пыль. — И второе. Салехард — Игарка. По Заполярью. Вторая Транссибирская, только северная. Там никто никогда не строил, а мы построим.
Он опустил указку и оглядел всех, как оглядывают зал после речи, ожидая аплодисментов. Аплодисментов не было. Вознесенский что-то быстро считал на полях своей книги, шевеля губами.
— Лазарь, — сказал Сталин. — Я тебя спросил: что возить?
— Золото, товарищ Сталин. Олово. Лес. Людей.
— Золото, — сказал Сталин. — Ты знаешь, сколько весит всё золото, что Колыма за год даёт?
Каганович помедлил и покосился на Вознесенского, но тот не поднял головы.
— Много.
— Два вагона, — сказал Сталин. — Может, три. Его и сейчас самолётом возят, и правильно возят. Ты мне предлагаешь тысячу вёрст рельсов по мерзлоте положить, чтоб раз в год три вагона провезти? Олово тоже не эшелонами идёт. Лес ближе есть, под Архангельском его рубить не перерубить. А людей там, Лазарь, столько, сколько мы туда сами привезём. Их туда пароходом дешевле.
— Товарищ Сталин, это же на будущее…
— На будущее, — согласился Сталин. — А будущее, Лазарь, надо ещё прожить. Если мы сейчас туда вобьём всё железо и всех людей, то до будущего не доживём, надорвёмся где-нибудь на полдороге, на сопке, и там нас и похоронят, рядом с рельсами. — Он помолчал и добавил, уже мягче, потому что Каганович стоял с указкой в руке растерянный, большой и обиженный, как мальчишка, у которого на глазах разобрали паровоз: — Колыму снабжать надо морем. Северным путём, через Магадан. Ледоколы нужны, порты, причалы. Вот это пиши, Николай Алексеевич, во второй столбец. А железку до Магадана пусть наши внуки строят, если им понадобится. Им виднее будет.
Вознесенский записал, быстро, не поднимая глаз, и сказал, не отрываясь от книги:
— Два с половиной вагона, товарищ Сталин. Если по прошлому году.
— Ну, два с половиной, — сказал Сталин. — Тем более.
— А Салехард? — спросил Каганович упрямо.
Сталин ответил не сразу. Он смотрел на карту, на Заполярье, на то белое место, куда показывала указка, и лицо у него стало такое, будто он видел там не пустую бумагу, а что-то, чего никто в кабинете видеть не мог.
— Салехард не надо, — сказал он наконец. — Там болота, там мерзлота, там полгода ночь. Положим рельсы, а их через два года поведёт, как ледоход, волной. Людей положим. А возить нечего. Будет стоять дорога, которая никуда не ведёт, и паровозы на ней ржаветь, и шпалы гнить. Мёртвая будет дорога. — Он помолчал. — Не надо, Лазарь.