— Дед, — сказал он. — Я его зову дед. Он отзывается.
Пшеница в Тайхэе созрела в конце июля. В те четыре дня, когда её убирали, на болото из деревни не пришёл никто, как и было условлено, и Кравец в эти четыре дня работал одними своими солдатами и японцами из других деревень и не сказал ни слова. А на пятый день деревня вышла снова, вся, и староста с бельмом пришёл тоже, хотя по возрасту мог бы не ходить, и стоял на краю болота с корзиной гравия, и носил её до вечера.
В конце августа с юга пришёл тайфун, краем, не в полную силу, но и этого хватило.
Первые сутки лило ровно, стеной, и работы на болоте не остановили: японцы работали в соломенных накидках, солдаты в плащ-палатках, и Кравец ходил по краю отсыпки, смотрел на воду в канавах и молчал. К вечеру ветер повернул и усилился. Вода в протоке, которую Кравец раскопал в июле, поднялась на ладонь, потом ещё на ладонь, и в темноте её уже не было видно, только слышно, как она шумит в канаве у края насыпи.
Якову позвонили около полуночи. Он приехал на болото на грузовике, который дважды садился в грязь по дороге, и последние сто метров шёл пешком, держась за борт. На краю отсыпки горели два фонаря, и в их свете видно было, как вода идёт по гравию, по свежей отсыпке, широко, мутно, и уносит камень. Человек тридцать, наши и японцы, таскали мешки с песком и клали их на край, где насыпь размывало сильнее всего, и Кравец, без фуражки, мокрый насквозь, стоял там же, по колено в воде, и показывал, куда класть.
— Держит? — крикнул Яков.
— Нет! — крикнул Кравец, не оборачиваясь. — Протока пошла поверху. Я её сам раскопал, теперь она мне всё и смоет.
Яков взял мешок и понёс. Мешки были тяжёлые, мокрые, песок в них сбился в камень, и класть их приходилось на ощупь, потому что фонари освещали только середину, а края отсыпки тонули в темноте. Рядом с ним таскали японцы, молча, быстро, и один из них, молодой, в рваной накидке, всё время оказывался впереди и клал свой мешок дальше всех, на самый край, туда, где уже ничего не было видно.
Около трёх часов ночи край отсыпки обвалился. Яков услышал это: глухой, тяжёлый звук, и потом крик, по-японски, и ещё один. Кто-то из солдат посветил фонарём. Там, где минуту назад была насыпь, текла вода, и в воде, по пояс, барахтались двое японцев, цепляясь за мешки. Их вытащили. Третьего не было.
Искали до рассвета, с фонарями, цепью, по пояс в воде, и звали его по имени, которое знали двое из его деревни. Кравец сорвал голос. Нашли его утром, когда дождь стих и вода стала уходить, в канаве у края, лицом вниз. Это был тот самый парень в рваной накидке. Ему было лет девятнадцать.
Южный участок, триста метров, недельная работа, был размыт до дёрна.
Яков поехал в деревню сам. Мать сидела на пороге и не встала, когда он вошёл во двор. Гаврилов переводил, и Яков сказал всё, что мог сказать, и оставил рис и деньги, сколько положено, и ещё столько же от себя, и мать ничего не ответила и не взяла, и рис остался лежать на пороге, рядом с ней. Отец проводил его до машины, молча, и у машины поклонился.
Вечером Гладков вызвал его к себе. В кабинете был и Кравец, с перевязанной рукой, которую он ночью ободрал о мешки, и молчал.
— Сколько до двадцатого? — спросил Гладков.
— Три недели, товарищ генерал.
— А отсыпать заново сколько?
Кравец ответил, не поднимая глаз, что если людей будет столько же, то дней девять. Если меньше, то две недели. А если в сентябре придёт ещё один такой, то не успеют совсем.
Гладков повернулся к Якову.
— На поля успеем точно, — сказал он. — Там сухо, протоки нет. Две недели, и полоса. Полк придёт, сядет. Ты понимаешь, что у меня приказ?
— Понимаю.
— И что если полк придёт, а садиться некуда, отвечать буду я, а не ты?
— Понимаю, товарищ генерал.
— Тогда скажи мне, почему болото. Не про обещание. Про обещание я слышал. Скажи так, чтобы я мог это в Хабаровске повторить.
Яков помолчал.
— Если мы сейчас уйдём на поля, — сказал он, — то парень утонул ни за что. Тайхэй это поймёт так: пока было удобно, русские держали слово, а как стало трудно, взяли землю. И соседи поймут так же. А потом весь остров. На следующую стройку мы людей не найдём ни за рис, ни за деньги. Так и повторите в Хабаровске.
Гладков посмотрел на него, потом на Кравца.
— Девять дней, — сказал он. — Не успеешь за девять, на десятый начинаешь на полях. Без разговоров.
— Есть, — сказал Кравец.
Размытый участок Кравец отсыпал заново за девять дней. Из соседней деревни на болото больше не вышел никто. Из Тайхэя вышли все.
Глава 30
Тишина
В Вашингтоне в июле стояла жара, сырая, неподвижная, какая бывает только в городе, построенном на болоте, и в кабинете Даллеса с утра работали два вентилятора, один на столе, другой на шкафу, и оба только перегоняли тёплый воздух с места на место. Окна были закрыты, потому что за окнами было ещё жарче. Секретарша приносила бумаги и придавливала их стеклянным пресс-папье, чтобы не сдуло.
Бумаг по Японии за месяц набралась папка, и Даллес в то утро перечитал их все, прежде чем идти к Хэллу.
Москва молчала. Ни ноты, ни строчки в газетах. Молотов принимал посла по торговому вопросу, сорок минут говорил о пошлинах на лес и ни разу не упомянул Японию. С Хоккайдо командование в Токио доносило, что бомбардировщиков у русских как не было, так и нет, а под Саппоро зачем-то удлиняют полосу.
Из корейского угла писал командир дивизии, генерал немолодой и не склонный к панике, и это донесение Даллес перечитал дважды. Пхеньян по ночам взрывает холм над рекой. Советские зенитки уже стоят вокруг города. А с начала дождей корейцы двигаются по ночам: в долине, где вечером было пусто, к утру стоит полк, а к следующей ночи полк исчезает. Днём всё тихо. Днём корейцы спят.
Хаскелл прислал частное письмо, на четырёх страницах, от руки. Даллес читал его последним, потому что письма Хаскелла всегда читал последними.
'В Москве лето, мистер Даллес, — писал Хаскелл. — Жарко, хотя не так, как у вас. На улицах продают мороженое с лотков, в вафлях, и очередь за ним у Елисеевского длиннее, чем за хлебом. Я постоял в ней в воскресенье, сорок минут, чтобы послушать, о чём говорят. Говорят о ценах, которые опять снизили, о том, кому дали квартиру, о футболе. Одна женщина рассказывала другой, что её сын едет на Ангару, и вторая спросила, далеко ли это, и первая сказала: дальше Иркутска, и обе засмеялись, не знаю чему.
Я спросил продавщицу, когда дошла очередь, слышала ли она что-нибудь про Японию. Она спросила, какое мне мороженое, сливочное или фруктовое.
На прошлой неделе я обедал с тремя людьми из Наркоминдела, разными, в разные дни, и с каждым пробовал навести разговор на Японию. Все трое заговаривали о другом так естественно, будто не понимали, о чём я. Один, когда я спросил прямо, ответил, что Япония в американской зоне и что Москва в чужие дела не вмешивается, и сразу спросил, правда ли, что в Нью-Йорке у каждого рабочего своя машина.
Здесь не делают вид, что не боятся, мистер Даллес. Здесь делают вид, что ничего не произошло. Это разные вещи, и второе я вижу впервые'.
Ниже, другими чернилами, было приписано: «Взял сливочное».
Совещание было в три, у Хэлла. Пришёл и Форрестол, худой, нервный, с жёлтыми от табака пальцами, и сел у окна, хотя окно было закрыто, и всё время поглядывал на улицу.
— Москва молчит, — сказал Хэлл, выслушав. — Значит, поняла.
— Москва поняла, — сказал Даллес. — Москва ответила именно так, как мы хотели, чтобы она ответила. Никак. Самолёты на Мисаве сделали своё дело: русские не сдвинули на Хоккайдо ни одного бомбардировщика, не написали ни строчки, не стали с нами меряться. Они прикрыли Корею зенитками. Зенитки не наступают. Это ответ человека, который получил предупреждение и принял его.
— Тогда в чём дело? — спросил Хэлл.
— В Корее, — сказал Даллес. — Холм, зенитки, это понятно, это они от нас. А вот ночные марши непонятно. Ночные марши не прячут от самолётов город. Ночные марши прячут от самолётов армию, которая идёт.