Литмир - Электронная Библиотека
A
A

В Беркли в тот же день, около полудня, доцент кафедры китайского языка Эдвард Линдквист вышел из аудитории после лекции и увидел у дверей своего кабинета двух студентов и молодого человека в шляпе, которого он не знал. Молодой человек представился корреспондентом «Сан-Франциско Кроникл» и спросил, не может ли доктор Линдквист сказать несколько слов о своём бывшем коллеге, арестованном в Японии.

Линдквист сказал, что ничего не знает ни о каком аресте.

Корреспондент показал ему телеграмму из Вашингтона, перепечатку заметки. Линдквист прочитал её, стоя в коридоре, у окна, под взглядами студентов. Фамилии в ней не было. Но «Калифорния», «университет», «пятнадцать лет» и «Япония» вместе указывали на одного человека, и Линдквист его знал. Они с Олдэмом двенадцать лет сидели в соседних кабинетах, через стенку, и по пятницам обедали вдвоём в греческом кафе на Телеграф-авеню, и Олдэм всегда заказывал одно и то же, баранину с рисом, и всегда оставлял на краю тарелки маслины, потому что не любил маслин, но стеснялся сказать официанту.

— Я ничего не могу сказать, — сказал Линдквист.

— Вы знаете, о ком речь?

— Я ничего не могу сказать, — повторил Линдквист, вошёл в кабинет и закрыл дверь.

Он сел за стол и долго сидел, не снимая пиджака. В нижнем ящике стола у него лежала папка с письмами, и в папке, среди прочего, лежало письмо одиннадцатилетней давности, отпечатанное на машинке, с двадцатью восемью подписями под ним: письмо преподавателей Калифорнийского университета в поддержку Испанской республики. Его подпись стояла восьмой. Подпись Олдэма стояла одиннадцатой. Тогда, в тридцать восьмом, письмо напечатали в «Кроникл», и никто не обратил на него внимания, кроме испанского консула, который прислал благодарность.

Линдквист достал письмо, посмотрел на свою подпись, восьмую, и положил обратно в папку, а папку в ящик. Ящик запер. Ключ положил в карман. Потом вынул из кармана, подержал и положил обратно в карман.

Домой он в тот вечер пришёл поздно, и жене ничего не сказал, а ночью встал, спустился в кухню и долго стоял у плиты, не зажигая света.

К вечеру председатель комиссии созвал закрытое заседание.

На заседании было семеро. Председатель спросил конгрессмена, может ли тот подтвердить сведения. Конгрессмен сказал, что может, и положил на стол университетский справочник, раскрытый на сто двенадцатой странице. Председатель посмотрел, ничего не понял и спросил, при чём здесь справочник. Конгрессмен сказал, что в справочнике есть фамилия арестованного, но что называть её вслух он пока не будет, чтобы не мешать следствию. Сказал, что просит одного: разрешения вызвать на слушания тех, кто работал вместе с арестованным, и тех, кто, по сведениям, разделял те же взгляды. Не обвинять, сказал он. Спросить.

Кто-то из старших спросил, каких взглядов он имеет в виду.

— Тех, — сказал конгрессмен, — которые в Москве называют дружбой народов, а у нас, в Калифорнии, называют по-другому.

Голосовали четыре против трёх. Слушания назначили на начало декабря.

Список свидетелей конгрессмен принёс на следующий день. В нём было пять фамилий с факультета восточных языков Калифорнийского университета, двое бывших студентов Олдэма, ныне служивших в армии переводчиками, и ещё одна, последняя, отдельной строкой, которой никто в комиссии не ждал. Председатель, увидев её, надел очки, снял и надел снова.

— Уоллес? — спросил он. — Генри Уоллес? Бывший министр?

— Бывший министр торговли, — сказал конгрессмен, — который в прошлом декабре в Мэдисон-сквер-гардене предлагал поехать в Москву и спросить русских, чего они хотят. Мне кажется, комиссии было бы полезно узнать, что он имел в виду.

Председатель долго смотрел на фамилию. Потом взял ручку и, ничего не сказав, расписался под списком.

В тот же вечер Форрестол ужинал дома один. Жена уехала к сестре в Нью-Йорк. Он прочитал в вечерней газете, что слушания назначены, прочитал список свидетелей, опубликованный полностью, без купюр, и дочитал до конца, до последней строки. Потом сложил газету, отнёс её в кабинет и положил на стол, рядом с телеграммой Керригана. Задёрнул шторы. Подошёл к окну, отогнул край и посмотрел на улицу. У фонаря стояла машина доктора. Форрестол отпустил штору, сел к столу и впервые за много недель уснул сидя, в кресле, не раздеваясь, и проспал до утра.

Следующая книга https://author.today/work/671449

58
{"b":"982957","o":1}