— Не звонили, Иван Гаврилович?
— Никто. Ни Поскрёбышев, ни Совнарком. Я звонил сам, дежурному. Дежурный говорит: товарищ Сталин на даче с шести часов. Спит, должно быть. — Иван Гаврилович помолчал. — Спит, Кузовкин.
— Спит, — сказал Кузовкин.
— Домой.
Кузовкин поехал на Спиридоновку. Город был пустой, как всегда в это время, и фонари горели через один, и снег лежал на мостовой нетронутый, только кое-где пересечённый санным следом.
На Лубянской площади он притормозил у светофора, мигавшего жёлтым. Слева стояло большое серое здание, и в нём горели окна. Не два-три, как в Кремле, и не одно, как в наркомате, а горели этажами, ряд за рядом, во весь фасад, как горели всегда, как горели при всех наркомах и во все одиннадцать лет, что Кузовкин проезжал мимо.
Иван Гаврилович посмотрел туда и ничего не сказал.
Светофор мигал. Кузовкин тронул, и они поехали дальше.
Ещё через день Иван Гаврилович вышел в восемь, вместе со всеми, и шёл к машине, застёгивая пальто на ходу и разговаривая с кем-то из замов, и смеялся.
— Завтра в половине десятого, Кузовкин.
— Слушаюсь.
— А вечером что делаешь?
— Клава в театр хочет, Иван Гаврилович. В Малый. Билеты, говорит, достанет.
— В Малый, — сказал нарком. — Хорошее дело. — Он вылез из машины у своего подъезда, но дверцу не закрыл, постоял, держась за неё и глядя куда-то поверх крыши машины. — Мы с женой, знаешь, тоже. Вчера. Первый раз с довоенного. Я там заснул во втором акте.
— Я тоже в кино заснул, Иван Гаврилович.
— Привыкнем, — сказал нарком и закрыл дверцу.
Глава 3
Попутка
Власик узнал об этом под вечер, за час до отъезда на дачу, когда уже стоял в приёмной в шинели и держал в руке перчатки.
— Товарищ Сталин. Вечером. По городу.
— По городу, — сказал Сталин. — Машину ту возьми, с крылом. Сухова с собой, больше никого.
— Одного Сухова?
— Одного. Мы не на гастроном едем, Власик. Мы человека подвезти едем.
— Какого человека?
— Хорошего, — сказал Сталин. — Молодого. Он в восемь с работы выходит, пешком ходит. Где ходит, узнаешь. Только узнавай так, чтоб никто не узнал, что ты узнаёшь.
Власик постоял ещё, открыл рот, закрыл его, переложил перчатки из одной руки в другую и вышел, и Поскрёбышев, сидевший за своим столом, проводил его взглядом и ничего не спросил.
Шелепин вышел из ЦК комсомола одним из последних. Внизу, у вешалки, гардеробщица, пожилая, в пуховом платке, крест-накрест завязанном на спине, подавая ему пальто, сказала, что за четыре дня привыкнуть не может: раньше до ночи сидела, вязала, дремала, а теперь в восемь уже пусто, и вешалки пустые, как в воскресенье, и номерки все на месте, аж скучно.
— Привыкнете, — сказал Шелепин.
— А куда деваться, — сказала гардеробщица. — Я-то привыкну. Внук не привыкнет. Он раньше спал, когда я приходила, а теперь не спит, ждёт, чтоб я ему читала. Четвёртый вечер «Конька-Горбунка» читаю. Уже наизусть, а он всё одно: читай да читай.
Шелепин улыбнулся, надел шапку и вышел.
Он пошёл пешком, как ходил всегда, по Маросейке к Покровским воротам, чтобы оттуда бульварами дойти до Сретенки. Шёл, чуть припадая на левую ногу: к вечеру, на морозе, она ныла, как ныла каждую зиму с финской, тупо, в самой кости, и он давно уже научился ходить так, чтобы со стороны этого не было видно. Мороз был небольшой, градусов десять, и снег, который шёл днём, лёг ровно, пушисто, и его ещё не затоптали. На бульварах горели фонари, на скамейках, заваленных снегом, никто не сидел, но по дорожкам шли люди, парами, под руку, никуда не торопясь, и где-то впереди, у Чистых прудов, на катке, играл репродуктор, и музыка доносилась сюда обрывками, то громче, то тише, смотря по тому, куда тянул ветер.
У Покровских ворот рядом с ним притормозила машина. Чёрная, старая, с помятым передним крылом. Шелепин шагнул в сторону, в сугроб, пропуская её, но она не поехала дальше, а встала, и задняя дверца открылась.
Из машины выглянул Власик. Шелепин его знал: видел в Кремле, за спиной у Сталина, всегда на полшага сзади, всегда с одним и тем же лицом, будто высеченным из камня.
— Садитесь, товарищ Шелепин, — сказал Власик. — Подвезём.
Шелепин огляделся. На тротуаре никого не было, кроме женщины с сумкой, которая шла в другую сторону, согнувшись, и не оборачивалась. Он сел.
Власик пересел вперёд. Машина тронулась. Шелепин снял шапку, повернулся и увидел рядом с собой, в углу, Сталина. Тот сидел в старом тёмном пальто и в кепке, с трубкой в руке, незажжённой, и смотрел на Шелепина так, как смотрят на знакомого, встреченного на улице.
— Здравствуй, — сказал Сталин.
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
— Не пугайся. Мы тебя до дома довезём. Только не сразу, покатаемся немного. — Он повернулся к шофёру. — По бульварам. Потом на набережную. Не торопись.
Шофёр кивнул, не оборачиваясь. Машина свернула на бульвар и пошла медленно, почти шагом, вровень с гуляющими.
Сталин помолчал, глядя в окно, где мимо проплывали фонари, деревья в снегу, чёрные на белом, и каток за оградой, и на катке, под репродуктором, кружились люди, взрослые и дети, кто в валенках, кто на «снегурочках», привязанных к валенкам верёвками, и кто-то упал, и его поднимали со смехом.
— Народу-то вечером, — сказал он. — Раньше не видел никогда. Раньше я в это время в кабинете сидел. А они вот, оказывается, на катке.
— Каток всегда был, товарищ Сталин.
— Всегда был, — согласился Сталин. — Только я не знал. — Он повернулся к Шелепину. — Ну, рассказывай. Как горкомы твои?
Шелепин стал рассказывать. Рассказывал коротко, по делу, как рассказывал в Кремле, без бумажки, по памяти, ровным голосом, глядя перед собой, в спинку переднего сиденья. Про то, что в трёх областях парней из-под Ельни и таких же пристроили, в Смоленской, Брянской, Орловской, а в Курской и Тульской дело идёт туго, горкомы тянут, отписываются, шлют бумаги с цифрами, за которыми никого нет. Про то, что Михайлов вызвал всех секретарей горкомов и дал им месяц сроку, и секретари зашевелились. Про то, что общежитие в Ярцеве отремонтировали, а в Вязьме ещё нет, потому что там секретарь горкома решил, что это не комсомольское дело, а коммунальное, и пишет письма в горисполком, а горисполком пишет письма ему, и так они переписываются второй месяц, а парни живут в бане при станции.
— А ты что?
— Хотел туда съездить после Нового года, товарищ Сталин. Сам. Если разрешите.
— Под выговором?
— Под выговором, — сказал Шелепин. — Под выговором даже лучше. Меня там не боятся. Я для них такой же, как они.
Сталин хмыкнул, и в полутьме машины было видно, как у него шевельнулись усы.
— Езжай, — сказал он. — А Михайлов что?
— Михайлов доволен. Думает, это он всех зашевелил.
— Пусть думает, — сказал Сталин.
Машина выехала на набережную. Внизу, подо льдом, темнела река, и на льду кое-где чернели проруби, а над рекой, за зубцами, стоял тёмный Кремль, и светились в нём только окна над воротами.
— Ну а Лаврентий Павлович? — спросил Сталин. — Приглядывает?
— Приглядывает, товарищ Сталин.
— Как?
Шелепин помолчал, подбирая слова, и Сталин не торопил его.
— Вызывал два раза, — сказал он. — Первый раз через неделю после того заседания, где выговор. Спрашивал про комсомол. Как устроен, сколько горкомов, кто где секретарь. Долго спрашивал, часа два. Записывал в тетрадку. Потом отпустил.
— Когда вызывал?
— Вечером, товарищ Сталин. В одиннадцатом часу. Это ещё до того было, как всех по домам.
— А второй раз?
— Второй раз позавчера. — Шелепин посмотрел в окно, на проплывавшую мимо стену. — Тоже вечером. В десятом часу. Уже после того. У нас в ЦК уже никого не было, мне домой позвонили. Я приехал на Лубянку, а там как днём. Все окна горят, в коридорах люди ходят, машинистки печатают.
— Как днём, — повторил Сталин.
— Лаврентий Павлович сказал, что у них работа такая, по ночам. Что враг не спит, значит, и им нельзя.