Жуков посмотрел на него, и что-то в его лице сдвинулось.
— Помню. Попадали.
— Попадали. Почти все. А потом нам стало не до них, потому что немец летал низко, и зенитки хватало. Королёва тогда на другое бросили. А то, что он тогда сделал, никуда не делось. Лежит. Чертежи лежат, люди живы, которые это делали. Позови его. Скажи, что мне нужна ракета, которая достанет четырёхмоторного на его высоте. Он сделает. Он тогда сделал, и сейчас сделает.
Генерал из дальней авиации слушал, приоткрыв рот, и карандаш в его руке, которым он так и не показал больше ничего, понемногу опустился.
— Товарищ Сталин, — сказал Василевский. — А пока? Пока ни ракет, ни реактивных. Пока они могут хоть завтра.
— Не могут, — сказал Сталин. — Пока не могут. Им надо, чтоб у них в стране все боялись. А для этого надо, чтоб мы были страшные. А мы не страшные. Мы дома строим и конфеты покупаем. Они прилетели, чтобы мы испугались. Чтобы мы цемент с Ангары сняли и перед Москвой в бетон закатали. Вот этого они и ждут. А мы не испугаемся.
Он постучал трубкой по краю пепельницы.
— Карту оставьте мне.
Генерал помедлил, потом открепил карту от стены, скатал её в рулон, неплотно, и положил на край стола. Циркуль Сталин убрал обратно в ящик.
Приём на Спиридоновке давали по случаю торгового соглашения с кем-то из скандинавов, и Сталин поехал туда сам, чего никто не ждал, и сам он до утра не знал, что поедет. Виноградов разрешил: в Москве, вечером, недолго, полчаса, и чтоб не стоять, а сидеть. Сталин рассудил, что полчаса ему хватит.
Особняк был освещён весь, от подъезда до крыши, и в большом зале, под люстрой, толпились дипломаты, военные атташе, торговые советники, их жёны, и стоял ровный гул голосов на разных языках. Когда Сталин вошёл, гул оборвался, на миг, как обрывается музыка, а потом возобновился, громче, чем прежде, и все сделали вид, что ничего не произошло, и все смотрели.
Сталин сел в кресло у стены, недалеко от двери. Молотов встал рядом. Подходили по одному: скандинавский посол, полный, розовый, долго тряс руку и говорил по-французски, и Молотов переводил; потом ещё кто-то, потом ещё. Сталин отвечал коротко, кивал, улыбался.
Хаскелл подошёл, когда прошла уже половина отпущенного Виноградовым времени. Подошёл сбоку, будто случайно, с бокалом в руке, гладкий, седеющий, в хорошем тёмном костюме, и Молотов, увидев его, чуть заметно сжал губы.
— Господин Хаскелл, — сказал Молотов. — Советник посольства Соединённых Штатов.
— Мы знакомы, — сказал Хаскелл по-русски, чисто, почти без акцента, с той мягкостью, какую русская речь получает в Риге. — Заочно. Я однажды стоял в очереди на Пресне, господин Сталин. Там, где стояли вы. Мне потом рассказали.
— Знаю, — сказал Сталин. — Подушечки брали. Двести граммов.
Хаскелл замер на секунду, с бокалом у губ, и потом улыбнулся, широко, по-американски, и отпил.
— Вы хорошо осведомлены.
— Работа такая.
Хаскелл постоял, повертел бокал. Потом сказал, лёгким тоном, каким говорят о погоде:
— У нас в Вашингтоне, господин Сталин, много спорят о вас. Одни говорят, что вы очень сильны. Другие говорят, что вы только кажетесь сильным. Что за забором у вас пусто. Я сам, признаться, не знаю, кому верить.
— А вы считайте, — сказал Сталин.
— Что считать?
— Что хотите. Вам Вячеслав Михайлович уже советовал. Осенью. — Сталин посмотрел на Молотова, и Молотов кивнул, не меняя лица. — В своём кармане.
Хаскелл засмеялся, вежливо.
— Мой карман невелик, господин Сталин.
— Невелик, — согласился Сталин. — А ваши соседи на острове, я слышал, расширились. Как там у вас, в Мархэме? Полосу удлинили, а грязь осталась. Весна. Говорят, одна машина у вас в первый же день при рулёжке в поле съехала, шасси подломила. Трактором тащили, вся деревня смотрела.
Хаскелл перестал улыбаться.
— Я не военный, господин Сталин. Я по торговле.
— Я знаю, что вы по торговле, — сказал Сталин. — Я вам по торговле и говорю. Шестьдесят две машины на четыре аэродрома, это много керосина. Это вам надо будет у кого-то покупать. Вот вы и посчитайте.
— Шестьдесят, — сказал Хаскелл машинально, и тут же осёкся.
— Шестьдесят две, — сказал Сталин. — Две вчера сели. В Лейкенхите. Низко шли, над самой деревней, их там все считали. Вам ещё не доложили, наверное. У вас почта медленная.
Он поднялся из кресла, медленно, опираясь на подлокотник, и Молотов подал ему руку, но Сталин руки не взял, встал сам.
— Рад был познакомиться, господин Хаскелл. Заочно. Передайте поклон Пресне, если опять туда соберётесь. Только ботинки смените.
И пошёл к двери, не торопясь, и толпа перед ним расступилась, и гул опять оборвался и опять возобновился, когда за ним закрылась дверь.
Хаскелл уехал с приёма через десять минут после него. В посольстве он поднялся к военному атташе, который ещё не спал, и спросил, сколько машин на острове. Атташе, удивлённый поздним визитом, полез в сейф, достал папку и сказал, что шестьдесят, по последней сводке, а сводка позавчерашняя.
— Запросите, — сказал Хаскелл.
— Сейчас ночь.
— Запросите сейчас.
Ответ пришёл к утру. Атташе принёс его сам, в кабинет к Хаскеллу, и положил на стол, и стоял, пока Хаскелл читал. Шестьдесят две. Две машины перегнали накануне, вне графика, в Лейкенхит, на замену неисправной. Неисправная съехала с полосы при рулёжке в первый день и подломила шасси.
Хаскелл сидел над этой бумагой, пока не остыл принесённый ему кофе. Потом сел за машинку и стал печатать донесение для Даллеса, через один интервал, как печатал всегда. Он написал, что был на приёме и разговаривал со Сталиным лично, четыре минуты. Что тот знал о Пресне, о подушечках и о двухстах граммах. Что он знал о Мархэме, о грязи, о сломанном шасси и о двух машинах, которые прибыли в Лейкенхит вчера и о которых сам военный атташе узнал только сегодня утром. Что говорил он об этом спокойно, между делом, не повышая голоса. «Мистер Даллес, — написал Хаскелл, — в Вашингтоне считают, что прячут обычно тогда, когда мало. Я готов с этим согласиться. Но человек, который сейчас говорил со мной, ничего не прятал. Он показывал. Он показал мне, что узнаёт о нас раньше, чем мы сами, и сделал это при свидетелях, в зале, где было сорок иностранцев. И ничего из того, что он назвал, не было тайной. Машину тащили трактором на глазах у всей деревни. Две новые шли над крышами Лейкенхита. Ему не нужен человек на нашем аэродроме, мистер Даллес. Ему рассказывает весь остров: докеры в Кардиффе, фермеры в Норфолке, все, кто этой зимой откапывал своих овец без нашей помощи. Мы держим остров, а остров смотрит на нас и пересчитывает нас для них. Так не ведут себя те, у кого за забором пусто».
Он перечитал, подумал, вычеркнул последнюю фразу, потом вписал её обратно, от руки, над строкой, и отправил донесение с утренней почтой.
Глава 16
Проводы
Смоленских привезли в Москву на рассвете, на Белорусский, в трёх прицепных вагонах, и до Ярославского они шли пешком, через весь город, по Садовому, колонной, с мешками и сундучками, и шли долго, потому что колонна то растягивалась, то сбивалась в кучу на перекрёстках, где милиционеры останавливали для них машины и троллейбусы. Москва в этот час только просыпалась. Дворники поливали мостовую из шлангов, и вода текла по канавам, мутная, с остатками зимнего песка. Снег в городе сошёл ещё в начале месяца, остался только по дворам, под стенами, серый, ноздреватый, и деревья на бульварах стояли голые, но почки на тополях уже набухли и липли к подошвам, и пахло от них горько и свежо.
Колька Шилов шёл в середине колонны, рядом со Стёпкой, и вертел головой. В Москве он не бывал никогда. Стёпка бывал, проездом, в войну, когда их часть перебрасывали с одного фронта на другой, но ничего не видел, потому что ехали ночью, в теплушке, с задвинутой дверью, и потому вертел головой тоже. Дома по Садовому были большие, в пять, в шесть этажей, иные с колоннами, иные с балконами, и в окнах кое-где уже горел свет, и женщины в халатах открывали форточки и смотрели вниз, на колонну, и одна помахала рукой.