Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— В наркомат.

Поехали. Иван Гаврилович открыл портфель, достал бумаги, но смотреть в них не стал, а положил на колени и смотрел в окно, на улицу, на людей, которые шли на работу, торопясь, с сумками, с портфелями, со свёртками, на хвосты у трамвайных остановок, на мальчишек с ранцами.

— Народу-то сколько, — сказал он.

— Утро, Иван Гаврилович, — сказал Кузовкин. — Все на работу идут.

— Все на работу идут, — повторил нарком и больше до самого наркомата не сказал ни слова.

В гараже при наркомате шофёры собирались в тесной комнатке за мойкой, где стояла печка-буржуйка с трубой, выведенной в форточку, стол из досок, накрытый газетой, и четыре табуретки на восьмерых. Обычно в это время, днём, здесь никого не было: днём шофёры спали, кто дома, кто прямо тут, на топчане за перегородкой. Теперь здесь сидели все, на табуретках, на ящиках, на подоконнике, и курили, и было не продохнуть, и буржуйка раскалилась докрасна.

— Заболел он, — говорил Сенька Гуров, который возил замнаркома по кадрам и потому считался самым осведомлённым, хотя знал не больше других. — Я тебе говорю. Он заболел, ему доктор велел ночью спать. А раз он спит, то и все спят. Вот и весь сказ.

— А может, война, — сказал старый Тимофеич, седой, усатый, возивший ещё до революции какого-то купца на «рено» и до сих пор носивший его кожаную фуражку. — Перед войной тоже всё переменили. Может, тоже.

— С кем война, Тимофеич? Немца нет.

— С американцем.

— С американцем войну ночью надо, — сказал Сенька. — У него ж день, когда у нас ночь. Если война с американцем, то как раз ночью сидеть и надо.

Тимофеич подумал над этим, пошевелил усами и замолчал, не найдя, что возразить.

— А мне жена вчера не поверила, — сказал рыжий Лобанов, возивший второго зама. — Прихожу в восемь. Она дверь открывает и говорит: ты кто? Я говорю: муж. Она говорит: мужа я в восемь вечера отродясь не видала. Кто тебя прислал?

Все засмеялись, и Тимофеич громче всех, закашлявшись от махорки.

— Ну а дальше?

— А дальше что. — Лобанов пожал плечами. — Пустила. Щей налила. Потом говорит: раз ты дома, иди дрова коли. Я пошёл колоть. Пять лет, говорит, сама колю, теперь ты коли.

— Во, — сказал Сенька. — Вот тебе и новая жизнь. Дрова колоть.

Кузовкин курил, сидя на ящике у двери, слушал и ничего не говорил.

Среди дня Иван Гаврилович позвонил вниз и велел подать машину. Кузовкин подал, думая, что домой, обедать, как раньше в пять, только раньше. Но Иван Гаврилович, садясь, сказал: в столовую Совнаркома. Кузовкин отвёз, ждал сорок минут у подъезда, глядя, как подъезжают и отъезжают такие же машины, отвёз обратно в наркомат. В пять Иван Гаврилович домой не поехал. Сидел в наркомате. Кузовкин в пять по привычке, по одиннадцатилетней привычке, которая сидела в руках крепче, чем в голове, подал машину к подъезду и простоял у подъезда час, пока вахтёр не вышел на крыльцо, кутаясь в тулуп, и не сказал, что нарком велел передать: до восьми не нужен.

В восемь из наркомата вышли все.

Кузовкин никогда такого не видел. В восемь вечера разом открылись двери, обе створки, и из них пошли люди в пальто, наркомовские, главковские, секретарши, машинистки в беретиках, курьеры, и все шли к машинам и к трамваю, переговариваясь, смеясь, и у подъезда в одну минуту стало тесно, как у проходной на заводе после смены. Машины, которые обычно разъезжались в четыре утра по одной, в темноте, в пустом городе, теперь стояли вдоль тротуара вереницей, бампер к бамперу, и выехать было невозможно, и какой-то замнаркома, толстый, в каракулевой шапке, стоял посреди этого и кричал своему шофёру, чтобы тот объехал, а шофёр кричал в ответ, высунувшись в окно, что объехать некуда.

Иван Гаврилович сел в машину и засмеялся.

— Ну, Кузовкин. Будем стоять.

— Будем, Иван Гаврилович.

Простояли минут пятнадцать. Потом поехали, медленно, толчками. На Садовом тоже была толчея, и на площади Восстания стояли на перекрёстке, и регулировщик в белых нарукавниках махал палкой так, будто отбивался от наседавших со всех сторон машин. Такого движения в восемь вечера в Москве не было никогда: машины наркоматов по вечерам всегда стояли у подъездов пустые, с шофёрами, спящими на передних сиденьях, дожидаясь ночи.

У подъезда на Спиридоновке Иван Гаврилович вылез, постоял на тротуаре, задрав голову, посмотрел на свои окна на четвёртом этаже, где горел свет и за занавеской мелькнула чья-то тень.

— Завтра в половине десятого, — сказал он.

— Слушаюсь.

— И вот что, Кузовкин. — Иван Гаврилович помедлил, держась за дверцу. — Ты сам-то куда теперь, вечером?

Кузовкин не знал, что ответить. Он об этом не думал.

— Домой, Иван Гаврилович.

— Ну домой, так домой. — Нарком кивнул и пошёл к подъезду, и Кузовкин видел, как он на ступеньках остановился, будто что-то забыл, а потом махнул рукой и вошёл.

Дома Кузовкина ждала жена, Клавдия, и ждала не так, как ждала Лобанова его жена, с «ты кто», а по-другому: накануне она уже видела его в восемь вечера, пережила это и за одни сутки успела всё рассчитать. На столе, накрытом чистой клеёнкой, стояли две тарелки, и между ними, на самом видном месте, лежали два билета в «Ударник».

— На последний сеанс, — сказала Клавдия. — «Каменный цветок». Цветное. Все говорят.

— Клава, — сказал Кузовкин. — Я в кино в последний раз был, когда Люська родилась.

— Вот и сходишь. Люська уже сама в кино бегает. Ешь, остынет.

Кузовкин поел и пошёл в кино. Сидел в тёмном зале, в пятом ряду, рядом с Клавдией, в выходном пиджаке, который жал под мышками, и смотрел, как на экране парень в рубахе режет из камня чашу, а потом уходит в гору к Хозяйке, и всё там было цветное, яркое, зелёное и золотое, какого он в кино никогда не видел, и Клавдия держала его под руку и шмыгала носом в чувствительных местах. На середине фильма Кузовкин заснул, уронив голову ей на плечо. Клавдия толкнула его локтем, он проснулся, досмотрел до конца и сказал, что понравилось.

Домой шли пешком, по набережной, мимо «Ударника», мимо тёмного Дома правительства. Было морозно, небо чистое, звёзды, и снег скрипел под ногами. На том берегу, за стеной, темнел Кремль, и окна в нём не горели, кроме двух-трёх, у часовых, над воротами.

— Всегда горело, — сказала Клавдия. — Я на работу рано хожу, мимо, всегда горело. Всю ночь.

— Ну, теперь не горит, — сказал Кузовкин.

На третий день Иван Гаврилович в восемь не вышел.

Кузовкин стоял у подъезда наркомата, смотрел, как все выходят, как разъезжаются машины, уже без толчеи, привыкли за два дня, разобрались, кто за кем, и ждал. Минут через тридцать вышел вахтёр и сказал, что нарком ещё сидит и велел ждать.

Кузовкин ждал. Потом, когда ноги в сапогах совсем застыли, пошёл в гараж, погрелся у буржуйки. Там сидел один Тимофеич, в своей кожаной фуражке, тоже ждал своего, и пёк на буржуйке картошку, переворачивая её пальцами.

— Не верят, — сказал Тимофеич. — Мой говорит: мало ли. Два дня отпускали, а на третий позвонит. Позвонит, а меня нет. Будешь, говорит, Тимофеич, сидеть со мной, пока не станет ясно.

— Мой тоже, должно быть, — сказал Кузовкин.

— Твой-то вроде весёлый был.

— Весёлый был. А сегодня с утра газету смотрел долго. Там про американца, про речь его, ТАСС сообщает, коротко, на последней странице. Вот он и сидит.

Тимофеич покрутил головой и протянул ему картофелину, чёрную, горячую.

— Ну, американец. Он-то нам ночью и позвонит.

Когда Кузовкин вернулся к машине, окна наркомата были тёмные, кроме одного, на третьем этаже, где кабинет Ивана Гавриловича, и ещё двух-трёх, в разных концах, будто кто-то расставил их нарочно, по одному на этаж. Кузовкин сидел в машине, завёл мотор, чтобы не замёрзнуть, и слушал, как тикают часы на приборной доске, и как постукивает остывающий капот.

Иван Гаврилович вышел в час ночи. Сел в машину, положил портфель на колени и долго молчал.

— Не звонили, — сказал он наконец.

3
{"b":"982957","o":1}