Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Глава 12

Указ

Отрывной календарь висел на кухне у Ближней, на гвозде возле двери в кладовую, толстый, ещё на две трети нетронутый, с картинкой на картонной подложке, где румяная колхозница держала сноп, а над снопом летел самолёт. Листки с него по утрам отрывала Галя. Это была её обязанность, и обязанность серьёзная, отнятая когда-то с боем у Вали, и Галя исполняла её строго: вставала на табуретку, отрывала вчерашний день, читала вслух сегодняшний, по складам, вместе с тем, что было напечатано ниже мелкими буквами, про восход солнца и про долготу дня, и только потом слезала и шла умываться.

Сталин теперь завтракал на кухне. Началось это с января, с тех пор как он стал ложиться к двенадцати и вставать в восьмом, и оказалось, что в восьмом часу на Ближней все ещё дома: Яков ещё не уехал в академию, Юля собирала Галю, Валя гремела у плиты, Власик пил чай стоя, у окна, и делал вид, что следит за двором. В столовой, за большим столом, одному было пусто, и Сталин однажды утром, ничего не говоря, взял свой стакан и пришёл сюда, и сел в угол, на лавку, под календарь, и так с тех пор и сидел, и Валя, поворчав для порядка, что на кухне чад, переставила его стакан с подстаканником на это место навсегда.

В то утро Галя оторвала листок, прочла про восход и про то, что день прибавился, и не слезла. Стояла на табуретке, держась за календарь, и листала его вперёд, толстую пачку, приподнимая листки пальцем и заглядывая под них.

— Ты что там ищешь? — спросила Юля.

— Красный, — сказала Галя.

В календаре были красные дни, напечатанные красной краской, и Галя их любила, потому что в красный день никто никуда не уезжал. Последний красный был Новый год, и первое января она оторвала с сожалением, долго держала в руке и потом спрятала в коробку с карандашами. Теперь она листала вперёд, и листала долго, и Юля уже сказала, что каша стынет, а красного всё не было.

— Деда, а когда красный?

— Первого мая, — сказал Сталин.

— Это долго?

— Долго.

Галя вздохнула, отпустила листки, и они шлёпнулись обратно пачкой, и календарь качнулся на гвозде. Она слезла с табуретки и пошла к каше, а Сталин, допив чай, протянул руку и снял календарь с гвоздя.

Он положил его на стол перед собой и стал листать, как листала Галя, только без табуретки и быстрее. Февраль, с двадцать третьим числом, чёрным, как все. Март. Апрель. Первое мая, красное, и второе, красное тоже. Он перевернул ещё семь листков, по одному, неторопливо, и остановился. Девятое мая было чёрное. Напечатано было, что день будет длинный, и что в этот день родился какой-то учёный, про которого Сталин ничего не знал.

— Галя, — сказал он. — Дай карандаш. Красный.

Галя принесла коробку, всю, и раскрыла перед ним, и он выбрал красный, тот, что был короче других, исписанный, с обкусанным концом, и обвёл девятку. Обвёл два раза, жирно, чтоб видно было с табуретки, и закрыл календарь, и повесил его обратно на гвоздь, на вчерашнее место, и отдал карандаш.

— Это что? — спросила Галя.

— Красный.

— А почему?

— Узнаешь, — сказал Сталин и пошёл одеваться.

Юля посмотрела на Якова. Яков пожал плечами. Валя, стоявшая у плиты, ничего не сказала, но потом, когда все разошлись, сняла календарь с гвоздя, полистала, нашла обведённое и долго на него смотрела, держа календарь в мокрых руках, а потом повесила его на место, ровно, и вытерла руки о фартук.

В Кремле, до заседания, он вызвал Поскрёбышева и спросил про письма.

Про те, что осенью пошли после Кондратова, и Поскрёбышев, который никогда ничего не переспрашивал, понял сразу и через четверть часа принёс две папки, толстые, перевязанные бечёвкой крест-накрест, и положил их на край стола. Папки были из сектора Нины Андреевны. Это было видно по тому, как они были собраны: письма лежали по областям, каждая область заложена полоской бумаги с названием, и на каждой полоске её рукой, мелко, стояло число.

Сталин развязал бечёвку и стал читать, вынимая письма наугад, из середины.

Писал бывший сапёр из-под Курска, что у него нет кисти правой руки, а в собесе требуют, чтоб он расписался в ведомости собственноручно, и расписываться левой не разрешают, потому что подпись не сходится с той, что в военном билете. Писала женщина из Вологды за мужа, потому что муж писать не может, у него осколок в голове и он не всегда помнит, какой сейчас год, а справку о контузии у него в поезде вытащили вместе с бумажником. Писал бывший стрелок из Караганды, что госпиталь его в Ржеве сгорел вместе с архивом, свидетелей нет, рота его вся легла, и в собесе ему посоветовали найти хоть кого-нибудь из той роты, а он ответил, что если найдёт, то это будет уже чудо, а не свидетель, и его попросили выйти и не грубить.

Сталин прочёл с десяток и закрыл папку.

— Сколько всего? — спросил он.

Поскрёбышев сказал. Сталин помолчал.

— А Нина Андреевна что говорит?

— Говорит, товарищ Сталин, что каждую неделю приходит больше. Что после Кондратова люди поверили, что можно написать. И что те, кто пишет, это, по её разумению, один из десяти. Остальные не пишут.

— Почему?

— Стесняются, говорит. Фронтовик жаловаться не любит.

Сталин завязал бечёвку обратно, крест-накрест, как было, и отодвинул папки на край стола.

— Оставь, — сказал он. — Возьму с собой на заседание.

На Политбюро вопрос поставили последним, после хлебозаготовок, после вагонов для Ангары и после леса для Тайшета, и поставил его Сталин сам, без бумаги, не в повестке, когда все уже думали, что можно расходиться, и Каганович уже закрыл папку и потянулся за портфелем.

— Ещё одно, — сказал Сталин. — Короткое.

Каганович портфель отпустил.

— Весной будет год, как кончилась война, — сказал Сталин. — А праздника у нас такого нет. Первое мая есть, седьмое ноября есть, Новый год есть. А этого нет. Я думаю, надо, чтоб был.

Он помолчал, оглядел стол, и никто ничего не сказал, потому что все ждали, что будет дальше.

— Девятое мая, — сказал Сталин. — День Победы. Выходной. По всей стране. Указом.

Молотов кивнул и записал, коротко, одной строкой. Микоян тоже записал. Вознесенский, сидевший у края стола со своей неизменной книгой, раскрыл её, нашёл чистую страницу и поднял на Сталина глаза, ожидая, будет ли что считать.

Первым заговорил Каганович.

— Май, товарищ Сталин, — сказал он осторожно. — Сев. На стройках сезон начинается, на Ангаре, на Тайшете, самая горячка. День вон из графика. И сразу после первого, второго мая. Получается, вся неделя насмарку.

— Не насмарку, — сказал Сталин. — Посчитай, Лазарь. Четыре года люди работали без выходных. По двенадцать часов. По четырнадцать. Женщины у станков спали. Ребятишки на ящиках стояли, чтоб до станка дотянуться. Это всё ты посчитал тогда? Посчитал. И не пожалел. А теперь один день жалеешь.

Каганович промолчал. Потом сказал, уже спокойнее, с облегчением, что спорить не пришлось:

— Я не жалею, товарищ Сталин. Я график двину. На восьмое и на десятое разложу.

— Разложи.

— А парад? — спросил Жуков.

Он сидел напротив, прямо, в кителе, и спросил деловито, как спрашивал перед всякой операцией, потому что к параду готовиться надо загодя.

— Парад был, — сказал Сталин. — В июне. Хороший был парад, его все видели. Второй такой и не нужен.

— Значит, без парада.

— Без парада. Ты маршал, Георгий Константинович, ты своё получил, тебя на параде все видели. Этот день для рядовых. Для тех, кто в окопе сидел. Кто пешком до Берлина дошёл, и кто не дошёл. — Он постучал пальцем по столу. — Салют дать. Вечером, в Москве. И в городах, где бои были, где фронт стоял. Пусть люди выйдут и посмотрят.

Жуков кивнул.

— А в войсках? — сказал он. — На Хоккайдо, в Порт-Артуре, в Корее. Там и стрелять из чего есть, и людей много.

— В войсках тоже. Салют и обед. Хороший обед, праздничный, с мясом. Ты туда весной поедешь, вот и посмотришь, какой обед.

19
{"b":"982957","o":1}