Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Каждый своё, — согласился Жуков и встал.

Улетал он утром, рано, когда над рекой ещё лежал туман, а на полосе, на гравии, блестел иней. Берия провожал его сам, как и встречал, и стоял у края полосы в том же кожаном пальто, с руками в карманах, и не махал.

Самолёт разбежался, оторвался, пошёл над рекой, над посёлком, над бараками, над баней с её белым паром, и стал набирать высоту, разворачиваясь на запад, к Братску. Жуков смотрел в иллюминатор. Внизу проплыл посёлок, потом полоса, и на полосе фигурка в длинном пальто, всё ещё стоявшая на том же месте, а рядом, на площадке, рядком, крыло к крылу, самолёты. Жуков сосчитал их снова, по привычке. Их было по-прежнему одиннадцать. Потом самолёт вошёл в облако, и всё внизу пропало, и Жуков откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Глава 22

Колышек

Первый пар в новой бане Брежнев пробовал сам, вдвоём с дедом Прокопием, и пар вышел такой, что дед, плеснув второй ковш на каменку, охнул, сел на нижний полок и сказал, что за семьдесят лет на Ангаре такого не видал.

— Это камень, — объяснил он, отдышавшись. — Камень с порога. С Падуна. Я его сам выбирал, по одному, из воды таскал. Он от Ангары крепкий, его ни огонь, ни вода не берёт. Другой бы треснул, а этот держит.

Брежнев сидел на верхнем полке, красный, мокрый, с веником в руке, и улыбался так, будто ему подарили что-то дорогое.

Дед Прокопий был здешний, братский, из старожилов, из тех, кого на Ангаре звали чалдонами. Всю жизнь гонял плоты, водил лодки через пороги, знал реку от Иркутска до Енисея, каждый камень, каждую струю, и, когда в Братск приехал из Москвы человек в хорошем костюме и сказал, что первым делом надо ставить баню, дед пришёл к нему сам, без зова, и сказал, что баню он поставит. И поставил. Сруб рубили из лиственницы, которую дед выбирал на корню, обходя тайгу по колено в снегу, и рубили в лапу, по-старому, без единого гвоздя, и мох в пазы конопатили, и каменку сложили из порожного камня. Двадцать человек работали две недели, с утра до темноты, и дед Прокопий был над ними главный, и даже начальник строительства, когда проходил мимо, сворачивал в сторону, чтобы не попасться деду на глаза.

— Хорошая баня, Прокопий Лукич, — сказал Брежнев, слезая с полка. — Спасибо.

— Не мне спасибо, — сказал дед. — Камню спасибо.

Начальник строительства, Гребнев, инженер-гидротехник, присланный из наркомата электростанций, человек был толковый, молодой, быстрый и злой. Злым его делали сроки. Сроки ему дали в Москве такие, что он ночами не спал, и всё, что мешало срокам, его бесило. Баня мешала.

Он поймал Брежнева на крыльце, когда тот вышел из бани, распаренный, в накинутой на плечи шинели, и сказал, без предисловий, почти крича:

— Леонид Ильич. Завтра эшелон. Без малого тысяча человек. Мне их завтра нужно на Падун. На скалу. Расчищать площадку, дорогу пробивать, склады ставить. Лёд вот-вот пойдёт, а у меня на том берегу ни одного человека. Если мы до ледохода площадку не займём, мы её потом месяц не займём. Месяц, Леонид Ильич!

— Завтра они с дороги, — сказал Брежнев.

— Я знаю, что с дороги! Все с дороги! Я сам с дороги!

— Двенадцать суток в теплушке, — сказал Брежнев, не повышая голоса. — Потом сутки на машинах, по грязи. Они приедут, Андрей Семёнович, грязные до ушей, голодные, злые. Ты их сразу на скалу. Что они там сделают?

— Работать будут!

— Будут, — согласился Брежнев. — День. А на второй день половина сляжет. А на третий напишут домой, что их обманули. Что обещали баню, а дали скалу. И дома прочитают. И следующий эшелон будет вполовину. — Он запахнул шинель плотнее, потому что с реки тянуло холодом. — Завтра баня. Горячий обед. Сухая палатка с печкой. Ночь. А послезавтра на скалу. Все до одного. Я сам с ними пойду.

Гребнев смотрел на него, тяжело дыша, и Брежнев видел, что спорить он будет до последнего, потому что сроки ему дали не Брежнев.

— А если лёд пойдёт?

— Если лёд пойдёт, значит, пойдёт, — сказал Брежнев. — Он каждый год идёт. Мы его не остановим. А людей сломаем. Людей, Андрей Семёнович, потом не починишь, их новых не пришлют. — И улыбнулся, широко, по-доброму, и Гребнев, увидев эту улыбку, как-то сразу осел. — Ты сам когда последний раз мылся?

Гребнев открыл рот и закрыл.

— Не помню, — сказал он наконец.

— Вот, — сказал Брежнев. — Иди. Дед Прокопий тебе пару даст. А сроки я на себя возьму. Это мне товарищ Сталин так велел: сначала баня. Я ему так и доложу, если спросит, что ты спорил. Что ты за дело спорил. Ему это понравится.

Гребнев постоял ещё, потом махнул рукой и пошёл в баню, и дверь за ним закрылась, и через минуту оттуда донёсся его вопль, а следом довольный дедов смешок.

Эшелон пришёл не завтра, а к ночи следующего дня, потому что ветка от Тайшета кончалась, не дойдя до Братска, а дальше, от последнего разъезда, где рельсы обрывались в тайге и стояли штабелями шпалы, людей везли машинами, по зимнику, который весна уже доедала. Зимник раскис, машины вязли по ступицу, люди выпрыгивали, толкали, вытаскивали, лезли обратно, и снова вязли, и снова толкали. Брежнев выехал им навстречу, на полуторке с дедом Прокопием за рулём, и встретил первые машины на полдороге, в распадке, где на дороге стояла вода по колено.

Из передней машины, из кабины, вылез Шелепин. Он был грязный, небритый, в мокрой шинели, с почерневшим от усталости лицом, и прихрамывал сильнее обычного, но держался прямо.

— Леонид Ильич.

— Саша. — Брежнев обнял его, крепко, не глядя на грязь. — Доехали?

— Доехали, — сказал Шелепин. — Все. Девятьсот восемьдесят шесть человек. Двое больных, простуда, в последней машине. Ни одного отставшего.

— Баня готова.

— Знаю, — сказал Шелепин, и голос у него, обычно ровный, сел. — Мне по дороге уже сказали. Все знают. Всю дорогу в теплушках только про баню и говорили.

В кузове машины, следом за кабиной, сидели парни, плотно, плечом к плечу, на мешках и сундучках, и смотрели на Брежнева сверху. Были они действительно грязные до ушей, и мокрые, и злые, и усталые, но смотрели с интересом. Ближе всех к кабине сидели двое: маленький, тёмный, скуластый, и большой, рыжий, конопатый, и маленький держал на коленях корзину, плетёную, прикрытую сложенным полотенцем.

— Это что у вас? — спросил Брежнев, кивнув на корзину.

Маленький посмотрел на корзину, потом на Шелепина.

— Валина, — сказал он. — Корзина. Товарищ Сталин сказал Шелепину отдать. Валя, сказал, спросит.

Шелепин взял корзину, повертел в руках, посмотрел на Брежнева.

— Вы ведь раньше меня в Москву вернётесь, Леонид Ильич.

Брежнев взял корзину. Корзина была пустая, лёгкая, чистая, полотенце сложено вчетверо, ровно, как у хорошей хозяйки.

— Отвезу, — сказал он. — Передам.

Баню топили всю ночь, без перерыва, и мылись в ней по очереди, по двадцать человек, всю ночь и всё утро. Дед Прокопий не спал, сидел у каменки и подкидывал, и плескал, и следил, и ругал тех, кто пытался выскочить раньше, чем пропарился, и к утру охрип. Возле бани горели костры, и у костров сидели те, кто уже вымылся, распаренные, в чистом белье, которое Брежнев велел выдать каждому со склада, новое, и ели кашу из котла, горячую, с мясом, и курили, и смеялись. А дальше, за кострами, в темноте, белели палатки, ровными рядами, по двенадцать коек в каждой, с печкой-буржуйкой посередине, и из каждой палатки шёл дымок.

Брежнев ходил между кострами всю ночь, как ходил когда-то на Малой земле, по окопам, перед атакой, от одного к другому, и садился, и спрашивал, откуда, и как доехали, и что дома, и слушал. Он умел слушать. Ему рассказывали, сначала неохотно, потом всё охотнее, и смеялись, и спорили, и к утру половина эшелона знала, что этот, в шинели, из Москвы, свой, хоть и начальство, и что с ним можно говорить.

Рыжего, конопатого, звали Стёпкой Ляховым, и он рассказал Брежневу про мать в землянке под Ельней и про сестрёнок, и про то, что Сталин сам, на вокзале, ему обещал. Брежнев слушал и кивал.

35
{"b":"982957","o":1}