Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Яков выключил приёмник, и в комнате стало тихо, только тикали часы на стене и где-то за окном, в саду, скрипел под ветром фонарь.

— Ну и ну, — сказал Яков. Он всё ещё сидел на скамеечке, обхватив колени, и вытирал глаза. — Папа, это ж кто-то писал. Сидел и писал. За деньги.

— За большие деньги, — сказал Сталин. — Конгресс им дал. Мы с тобой сейчас прослушали, куда пошли американские налоги.

— А кто читал-то? Голос этот?

— Эмигрант какой-нибудь. Из старых. Слышал, как говорит? «Большевицкий». Так в двадцатом году говорили, в Константинополе, в Париже. Он двадцать пять лет России не видел, а может, никогда и не видел, в Харбине родился. Вот ему и кажется, что тут медведи ходят.

Валя, всё стоявшая в дверях, покачала головой и пошла на кухню, и с кухни ещё долго доносилось, как она гремит кастрюлями и что-то бормочет про кошку.

Яков поднялся со скамеечки, разминая затёкшие ноги.

— Папа, а ведь это ж хорошо, — сказал он. — Что так врут. Если б они правду говорили, хоть немножко, хоть про что-нибудь, люди бы задумались. А так кто поверит? Кто медведя у Кремля видел?

Сталин ответил не сразу. Он смотрел на погасший глазок приёмника, зелёный, теперь тёмный.

— Это сейчас хорошо, — сказал он. — Сейчас у людей хлеб есть, карточек нет, в Туле дома. Сейчас кто у себя в окне медведя не видит, тот и смеётся. А если у нас где-нибудь в деревне будет недород, и в лавке пусто, и человек сидит без света, потому что провод не дотянули, он это послушает и подумает: про медведей врут, а про лучину-то правда. И про кору подумает: может, и не врут. — Он помолчал. — Они ведь не дураки, Яков. Они знают, что врут. Им не надо, чтоб ты поверил. Им надо, чтоб ты один раз засомневался.

— Так что, глушить?

— Нет. Пусть говорят. Пусть каждый вечер говорят. — Сталин поднялся из кресла, медленно, опираясь на подлокотник. — А мы будем делать так, чтоб человеку, который это слушает, было смешно. Чтоб он у себя в окне видел свет, а не лучину. Тогда хоть сто голосов пусть вещают.

Он пошёл к себе, и в дверях обернулся.

— И Поскрёбышеву завтра скажи, чтоб сводку с этой передачей отдали в «Крокодил». Целиком, слово в слово. Пусть напечатают. С картинкой. Медведь в санях у Кремля.

«Крокодил» напечатал это через две недели, на развороте, под заголовком «Правдивый голос», и Кукрыниксы нарисовали медведя в санях, огромного, бурого, в шапке-ушанке и в валенках, правящего лошадью у Спасских ворот, и рядом милиционера, который отдаёт медведю честь, а на облучке, позади медведя, сидит кошка, серая, полосатая, в фуражке с синим околышем, и смотрит на читателя.

В гараже при наркомате, где Кузовкин и Тимофеич и рыжий Лобанов теперь по вечерам не сидели, этот номер всё равно потом лежал на столе из досок у буржуйки целую неделю, засаленный, с загнутыми углами, и кто ни заходил, разворачивал его на развороте и смеялся. А Тимофеич, который до революции возил купца и с тех пор в Бога верил, но в медведей не верил, вырезал ножницами кошку в фуражке и прилепил хлебным мякишем к стене, над своим топчаном, и так она там и висела, пока не выцвела.

Глава 9

Ангара

Новогоднюю речь Колька Шилов не слышал. В новогоднюю ночь он спал. Спал в общежитии кирпичного завода на Покровке, в Смоленске, на своей казённой койке у окна, под казённым одеялом, и спал так крепко, как не спал, может быть, с самой войны, потому что накануне, тридцать первого, они с утра до темноты разгружали вагон с углём для заводской печи, вдвоём со Стёпкой, и Стёпка потом ещё ходил куда-то встречать Новый год, к девчатам из прядильного, а Колька лёг, как только помылся, и проснулся, когда за окном уже было светло, и по коридору кто-то ходил, шаркая, и пел «Катюшу» хриплым с похмелья голосом.

Про речь ему рассказали потом. Рассказывали все, кто слушал, и рассказывали по-разному, кто как запомнил, и выходило, что товарищ Сталин сказал и про лес, и про дома, и про какую-то реку в Сибири, а один парень из формовочного уверял, что товарищ Сталин под конец сказал «берегите друг друга», а другие не верили и говорили, что так товарищ Сталин сказать не мог, что это парень из формовочного сам придумал, потому что выпил. Колька не знал, кому верить, и не спорил.

А потом, через неделю, пришла газета.

Газету в общежитие приносил комендант, однорукий, бывший сапёр, и вешал её на доску у входа, на кнопки, и кто проходил, тот читал. В тот день у доски с утра стояла толпа, и Колька, возвращаясь со смены, долго не мог протолкаться, а когда протолкался, увидел, что вся первая полоса «Комсомольской правды» занята одним, и наверху, крупно, на всю ширину, было напечатано: «Комсомольцы! На Ангару!»

Читал Колька медленно. Он всегда читал медленно, по складам, шевеля губами, потому что в школе отучился четыре класса, а потом была война, и с тех пор читать ему приходилось мало, всё больше слушать, что читали другие. Его толкали, просили не загораживать, а он стоял и читал, и прочёл всё, от первой строки до последней, и про плотину у Братска, и про то, что строить будут добровольцы, и про северные надбавки, двойные, и про то, что сначала будет посёлок, баня, школа, а потом котлован, и про то, что набор ведут горкомы комсомола, и что ехать можно по комсомольской путёвке, и что дорогу оплачивают.

Потом он пошёл искать Стёпку.

Стёпка Ляхов был рыжий, конопатый, на голову выше Кольки и на год старше, и был он из той же деревни под Ельней, из соседней избы, вернее, из соседней ямы, потому что изб в деревне после немца не осталось ни одной, только трубы. Они и в армию уходили вместе, из одного военкомата, и служили вместе до конца, в одной роте, и вместе вернулись прошлым летом и вместе четыре месяца ходили по Смоленску, ища работу, пока из Москвы не пришла та самая бумага, про которую никто так и не узнал, откуда она взялась. Стёпка нашёлся в курилке, за котельной, где сидел на перевёрнутом ящике и читал ту же газету, другой номер, купленный где-то на улице.

— Видал? — сказал Стёпка, не поднимая головы.

— Видал.

— Двойные, — сказал Стёпка. — Вдвое против нашего. И жильё. Не койка, а комната, написано, кто с семьёй, тому комната, как дома поставят. — Он поднял на Кольку глаза, светлые, рыжие, как у кошки. — Комната, Колька. Я мать перевезу. И Нюрку с Танькой.

— Куда ты их перевезёшь, — сказал Колька. — В Сибирь. Там пятьдесят градусов.

— А в землянке сколько? — Стёпка сложил газету. — Мать в землянке сидит, сам знаешь. В землянке, Колька, тоже не Крым.

Колька сел рядом, на соседний ящик, достал махорку, свернул, закурил. Курил долго, молча, глядя на угольную кучу за котельной, на которую сыпался снег.

— Опять лекция будет, — сказал он наконец.

— Какая лекция?

— А такая. Как в горкоме. «Молодёжь, на передний край». Мы туда придём, а нам опять лекцию. А потом скажут: местных берём, а вы не местные.

— Тут не скажут, — сказал Стёпка. — Тут написано: всех берут. Добровольцев.

— Написано, — сказал Колька. — В горкоме на стенке тоже было написано.

Стёпка ничего не ответил, только покачал головой и снова развернул газету и стал перечитывать, водя пальцем по строчкам, и Колька видел, что он уже решил и что спорить с ним бесполезно, как бесполезно было спорить с ним всегда, с самого детства, когда Стёпка решал, что лёд на пруду уже держит, и шёл, и лёд держал.

Набор в горкоме назначили на вечер, через три дня, в зале на первом этаже, где раньше был не то клуб, не то церковь, а теперь стояли скамейки рядами и висел на стене тот самый плакат, про передний край, только кто-то уже повесил поверх него другой, новый, с плотиной и с солнцем над ней. Народу пришло столько, что скамеек не хватило, стояли в проходах, у стен, сидели на подоконниках, и в зале было жарко, накурено и шумно, и пахло мокрыми шинелями, валенками и махоркой. Почти все были такие же, как Колька со Стёпкой: демобилизованные, в шинелях без погон, в гимнастёрках, в солдатских шапках, кто с медалями, кто без, молодые, по двадцать лет, по двадцать два, и у всех были одинаковые лица, обветренные и настороженные.

14
{"b":"982957","o":1}