Колька со Стёпкой протолкались к стене, встали.
За столом на сцене сидел инструктор горкома, молодой, в очках, тот самый, что выписывал им осенью ордер на койку, и он был такой же взмокший, как тогда, и вертел в руках карандаш. А рядом с ним сидел ещё один, незнакомый, не из горкома, в штатском пиджаке, худой, с гладким, незапоминающимся лицом, какие бывают у бухгалтеров и у кассиров, и сидел он спокойно, положив руки на стол, и смотрел в зал, на всех сразу.
Колька посмотрел на этого, незнакомого, и что-то у него в памяти шевельнулось, но что, он не понял.
Инструктор встал, откашлялся, взял со стола бумагу.
— Товарищи комсомольцы! — начал он громко, по-лекторски. — Товарищи демобилизованные воины! В ответ на призыв партии и лично товарища Сталина молодёжь нашей страны…
В зале кто-то засвистел. Негромко, сквозь зубы, но слышно. Потом ещё кто-то. Инструктор побагровел и замолчал, держа бумагу перед собой.
И тогда поднялся тот, второй. Встал из-за стола, вышел на край сцены, и Колька увидел, что он хромает, чуть-чуть, на левую ногу, так, что если не смотреть, то и не заметишь.
— Лекции не будет, — сказал он.
Сказал негромко, не повышая голоса, но в зале стало тихо, и свист оборвался.
— Лекции не будет, — повторил он. — Лекции вам уже читали. Я знаю, мне рассказывали. Давайте по делу. Кто хочет ехать, тот спрашивает. Я отвечаю. Кто не хочет, тот может уйти, никто записывать не будет, кто ушёл.
Никто не ушёл. Помолчали. Потом с подоконника кто-то крикнул:
— А надбавки правда двойные? Или как всегда?
— Двойные, — сказал хромой. — С первого дня. А отработаешь год, ещё прибавка за стаж, сверху. Деньги на руки, раз в месяц, без задержки. Если где задержат, пишите мне, адрес дам.
— А жить где? В палатках?
— Едем в апреле, как снег сойдёт, — сказал хромой. — Лето в палатках, по двенадцать человек. А к зиме бараки, с печками, это первым делом. Врать не буду, первый год будет тяжело. Но первым делом там ставят посёлок. Бараки, баню, столовую, школу. Потом дома. Котлован после. Так велено, и так будет.
— Кем велено?
Хромой помолчал секунду.
— Велено, — сказал он. — Кем надо.
В зале засмеялись, и смех этот был уже другой, не такой, как перед свистом.
Стёпка рядом с Колькой поднял руку, высоко, и не дождавшись, пока на него покажут, крикнул:
— А семью можно? У меня мать в землянке и сестрёнки. Можно их туда?
Хромой посмотрел на Стёпку, внимательно, будто запоминал.
— Можно, — сказал он. — Не сразу. Первый год едут одни, без семей, там пока негде. Через год, когда дома поставят, вызывай. Дорогу семье оплатят. Комнату дадут. Если в землянке сидят, то в первую очередь, это я тебе обещаю. Фамилия?
— Ляхов. Степан.
Хромой достал из кармана блокнот, маленький, потёртый, и записал что-то карандашом, и Колька, глядя на этот блокнот и на то, как хромой держит карандаш, вдруг вспомнил.
Чайная у рынка, осенью, когда они со Стёпкой четвёртый месяц ходили без работы. Они сидели над одним стаканом чаю, остывшим, потому что на второй не было денег, и к ним подсел человек, в ватнике, в ушанке, с фанерным чемоданом, худой, с гладким лицом, и спросил, демобилизованные ли они, и они рассказали ему всё, и про деревню, и про землянку, и про горком, и про лекцию, а он слушал и больше молчал, и потом ушёл, и они про него забыли. А вскоре пришла из Москвы бумага.
Колька толкнул Стёпку локтем.
— Стёпа, — сказал он шёпотом. — Это ж тот. Из чайной.
— Какой ещё тот?
— У рынка. В ватнике. С чемоданом. Помнишь?
Стёпка посмотрел на сцену, на хромого, долго, прищурившись, и рот у него медленно открылся.
Записалось в тот вечер двести шестьдесят человек. Записывал инструктор в очках, за столом, в толстую конторскую книгу, и рука у него к концу так устала, что он писал, держа её левой за запястье. Колька со Стёпкой записались одними из первых, сразу после того, как Стёпка спросил про мать, и Стёпка расписался размашисто, во всю строку, а Колька медленно, по буквам, как читал, и инструктор ждал, не торопя.
Хромой стоял рядом со столом и смотрел, как записываются. Когда Колька расписался и выпрямился, хромой посмотрел на него, и Колька понял, что тот его тоже узнал, ещё раньше, может быть, ещё когда Колька только вошёл в зал, и ничего не сказал, и не скажет.
— Тебя как звать? — спросил хромой.
— Шилов. Николай.
— Читаешь медленно, Шилов.
— Четыре класса, — сказал Колька и покраснел.
— Ничего, — сказал хромой. — На Ангаре вечерняя школа будет. В первую же зиму. Доучишься.
Он отвернулся к следующему, и Колька отошёл от стола, и Стёпка схватил его за рукав и потащил к выходу, через толпу, и уже на крыльце, на морозе, под фонарём, где курили и толкались, Стёпка остановился и сказал, задыхаясь:
— Колька. А кто он такой-то? Этот, из чайной?
Колька не знал. Колька пожал плечами.
Узнали они это только через неделю, от того же инструктора в очках, который пришёл в общежитие раздавать путёвки и, раздавая, проговорился, сам того не желая, а потом испугался, что проговорился, и просил никому не рассказывать. И они никому не рассказывали, но всё общежитие кирпичного завода на другой же день знало, что набор на Ангару в Смоленске вёл секретарь ЦК комсомола, приехавший из Москвы один, без свиты, на поезде, в общем вагоне.
А в тот вечер, вернувшись с набора, Стёпка сел писать матери, не раздеваясь, в шинели, за общий стол посреди комнаты, отодвинув локтем чью-то колоду карт. Положил перед собой лист, выдранный из тетради, послюнил карандаш и вывел крупно, во всю ширину: «Здравствуй, мама».
Дальше пошло быстро. Писал Стёпка, как говорил, без остановок, и только раз поднял голову:
— Колька. «Ангара» как пишется? Одно «н» или два?
— Одно, — сказал Колька. — В газете одно.
— А может, в газете ошиблись.
— Газета не ошибается, — сказал Колька. — Газета знает.
Стёпка подумал и написал с одним. Написал, что жив, здоров, работает и сыт. Что едет на большую стройку, на Ангару, добровольцем, по комсомольской путёвке, и что звал туда сам товарищ Сталин, по радио, на Новый год. Что платят вдвое, и он будет высылать. Что через год там дают комнату, большую, с печкой, и он их всех заберёт, и маму, и Нюрку, и Таньку, пусть собираются. Что едет он не один, а с Колькой Шиловым, Матрёниным, и Колька кланяется.
— Кланяюсь, — сказал Колька. — Напиши, что кланяюсь.
— Написал уже.
Стёпка сложил лист треугольником, как складывали на фронте, надписал адрес, положил треугольник под подушку, чтоб утром снести на почту, лёг и через минуту уже храпел, раскинувшись, и во сне улыбался.
В ту ночь, после набора, Колька долго не мог уснуть. Стёпка храпел на соседней койке. Колька лежал, смотрел в потолок, где от уличного фонаря лежал на побелке жёлтый квадрат с крестом рамы, и думал не о чём-то определённом, а так, обо всём сразу, и ни о чём не додумывал.
Потом встал, тихо, чтобы не разбудить Стёпку, натянул штаны и пошёл в комнату к коменданту, где горел свет, потому что однорукий комендант по ночам не спал, сидел и читал. Комендант посмотрел на него поверх книги и ничего не спросил. Колька попросил атлас. Атлас у коменданта был, школьный, потрёпанный, оставшийся от дочери, которая уже выросла и уехала в Минск. Комендант достал его с полки и дал, и Колька сел за стол напротив и стал искать.
Искал долго. Нашёл Москву, нашёл Смоленск, маленькой точкой, нашёл Урал, коричневый. Потом пошёл пальцем на восток, через зелёное, через всю Сибирь, такую огромную, что палец ехал по ней и ехал, а она всё не кончалась. Нашёл Байкал, синий, длинный, похожий на серп. И от Байкала, от самого его края, на север, тонкую синюю жилку, такую тонкую, что её легко было принять за трещину в бумаге. Рядом с жилкой мелко, так что пришлось наклониться к самой странице, было напечатано: «р. Ангара».
Колька положил на эту жилку палец, и палец закрыл её целиком, от Байкала до того места, где она сворачивала на север и терялась в зелёном. Он подержал палец так, не убирая, а комендант смотрел на него поверх книги, и ничего не говорил, и за окном, на Покровке, сыпал снег, мелкий, сухой, и кружился в свете фонаря.