Глава 27
Пакет
Шифровка пришла в Пхеньян, Лебедев прочитал её у себя, в бывшем японском доме на холме над Тэдонганом, где помещался аппарат советников, и, прочитав, сам отнёс её в железный шкаф и сам запер. В шифровке было сказано, что из Москвы направлены фотографические материалы о размещении американской тяжёлой авиации в Японии, что их надлежит показать товарищу Киму лично и передать ему на словах следующее, и дальше шло то, что следовало передать, несколько строк, без подписи, но Лебедев и без подписи понимал, чьи это слова.
Четыре дня он ждал. Ходил в корейский штаб, как ходил всегда, сидел на разборах, и на второй день поехал с корейскими командирами на стрельбище за городом, где новые роты учились стрелять из наших миномётов.
Стрельбище было в долине между двумя голыми сопками, на бывшем японском полигоне, и японские мишени, деревянные щиты на столбах, ещё стояли на дальнем краю, посечённые осколками. Роты стреляли с утра, по очереди, и у каждого миномёта стоял наш инструктор, сержант, и показывал руками, потому что по-корейски знал десяток слов. Получалось у корейцев хорошо. Учились они быстро и молча: ставили плиту, наводили, подавали мину и на начальство не оглядывались.
Ким приехал к полудню. Он постоял за спиной у расчёта, посмотрел, как ложатся мины, потом подошёл к командиру дивизии Паку, который стоял тут же, у наблюдательного пункта, и что-то спросил. Пак, сухой, седой на висках, с правой рукой, которую он держал немного на отлёте, потому что она плохо разгибалась после японской пули, ответил коротко. Ким кивнул и повернулся к Лебедеву.
— Нет ли чего из Москвы, товарищ Лебедев?
Он спрашивал это каждый день, и Лебедев каждый день отвечал, что нет. Ответил и сейчас.
— Пак говорит, через месяц эти роты будут стрелять не хуже японских, — сказал Ким. Он посмотрел на дальний край стрельбища, на посечённые щиты. — А что потом, товарищ Лебедев? Опять ждать?
Лебедев ничего не ответил, и Ким не стал ждать ответа. Он сел в машину и уехал в город, а роты стреляли до вечера.
Пакет привёз фельдъегерь, капитан, в пыльной гимнастёрке, с лицом серым от недосыпа, потому что летел он из Москвы пятые сутки, с пересадками через всю страну, и спал только в самолётах, на мешках, держа сумку под головой. Он вошёл к Лебедеву вечером, не постучав, потому что дежурный сам довёл его до двери, достал из сумки пакет в плотной серой бумаге, с пятью сургучными печатями, положил на стол и протянул книгу, чтобы Лебедев расписался. Лебедев расписался, проставил число и час. Капитан проверил подпись, захлопнул книгу, спросил, где можно поспать, и через пять минут уже спал в соседней комнате на диване, не снимая сапог.
Лебедев вскрыл пакет.
Внутри был конверт поменьше, а в конверте шесть фотографий, наклеенных на картон, и лист папиросной бумаги между каждой, чтобы не тёрлись. На обороте каждой стоял штамп и номер. Больше в пакете ничего не было: ни справки, ни описи, ни объяснения, что на снимках. Лебедев разложил их на столе под лампой и долго смотрел.
На снимках была полоса у моря, и машины на ней в ряд, и горы за ними. Такие самолёты Лебедев видел в кинохронике в конце войны, когда показывали, что осталось от японских городов. Он знал, сколько они поднимают и как высоко ходят.
Он сложил снимки обратно, переложил папиросной бумагой, убрал конверт в шкаф и позвонил в корейский штаб, чтобы его принял Ким. Утром, рано, до разбора.
Ким принял его в шесть.
Кабинет у Кима был в бывшем здании японского губернского управления, на втором этаже, большой, с высокими окнами, которые выходили на реку, и почти пустой: стол, несколько стульев, на стене карта полуострова, наша, со штабными пометками, и над картой портрет. Из японского убранства Ким не оставил ничего, кроме сейфа, слишком тяжёлого, чтобы его вынести, и сейф стоял в углу, крашенный в зелёное, с японскими иероглифами на дверце, которые пытались закрасить, но они проступали.
Ким был один. Он сидел за столом в той же форме без знаков различия, в какой его видел весной Жуков, и пил чай из большой фаянсовой кружки, и, когда Лебедев вошёл, поднялся и пошёл навстречу, как всегда, первым.
— Из Москвы? — спросил он вместо приветствия.
— Из Москвы, товарищ Ким.
Лебедев достал конверт и разложил снимки на столе, один рядом с другим, все шесть, и отступил на шаг.
Ким наклонился над ними, опершись обеими руками о стол. Смотрел он, переводя глаза с одного снимка на другой, и Лебедев видел, как на третьем или четвёртом он узнал машины, потому что плечи у него чуть поднялись и замерли.
— Где? — спросил Ким.
— В Японии, товарищ Ким. Недавно.
— Сколько?
— Мне не сообщили. Много.
Ким выпрямился. Взял один снимок, тот, где было ближе и видны хвосты, и подошёл с ним к окну, к свету, и смотрел там, повернув снимок к реке.
— Я их знаю, — сказал он. — В войну летали над Маньчжурией. Высоко. Мы из леса смотрели. Нас они не бомбили, мы им были не нужны. Они бомбили города. — Он помолчал. — Японцы говорили, что эти самолёты не может достать ни один истребитель.
— Почти ни один, — сказал Лебедев.
Ким вернулся к столу и положил снимок на место, точно туда, где он лежал.
— Что сказал товарищ Сталин?
Лебедев передал. Передал так, как было в шифровке, слово в слово, без своих добавлений: что американцы только и ждут, чтобы товарищ Ким начал первым. Что тогда у них будут все основания и никто в мире их не осудит. Что гореть будут корейские города. Что товарищ Сталин просит товарища Кима посмотреть на эти снимки и подумать.
Ким выслушал, глядя на снимки. Лицо его, круглое, спокойное, не изменилось, только на скулах, как тогда, на наблюдательном пункте, медленно заходили желваки.
— Откуда товарищ Сталин знает, чего они ждут? — спросил он.
— Не знаю, товарищ Ким.
— Вы не знаете, — сказал Ким. — А он знает.
Лебедев промолчал.
Ким отошёл к карте, встал перед ней, заложив руки за спину. На карте, внизу, у самого моря, был обведён красным узкий угол, американский, с портом и несколькими долинами, а над ним, по сопкам, поперёк полуострова, шла черта, и вдоль черты стояли синие флажки корейских дивизий. Их было много. Больше, чем весной.
— Две дивизии, — сказал Ким, не оборачиваясь. — Неполные. Пополнения нет. Кораблей мало. Это я говорил маршалу Жукову. Это и сейчас так. Они не могут защитить свой угол на земле, товарищ Лебедев. Они это знают. Поэтому привезли самолёты. — Он помолчал. — Если бы они были сильные, им не нужно было бы показывать мне самолёты.
— Им не нужно защищать угол, товарищ Ким, — сказал Лебедев. — Им нужно, чтобы вы на него пошли.
Ким обернулся и посмотрел на него.
Лебедев знал его с того дня, когда Ким приехал в Пхеньян в нашей форме, никому здесь не известный, и наши его выводили, учили говорить с трибуны, учили, куда смотреть, когда кричат «мансе». Ким умел слушать, не перебивая, а потом делал по-своему. Сейчас он, видно, прикидывал, сам ли полковник Лебедев так думает или ему и это прислали из Москвы.
— Это ваше мнение? — спросил Ким.
— Моё, — сказал Лебедев.
Ким кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Передайте товарищу Сталину, что я посмотрел. И подумал.
Он снова наклонился над снимками.
— Эти я оставлю у себя.
— Мне приказано показать, товарищ Ким. Не передавать.
— Я понимаю. — Ким не поднял головы. — Тогда спросите Москву. Я хочу, чтобы их видели мои командиры. Все, до командира полка. Мои люди знают японские самолёты. Этих они не знают. Пусть знают, что будет над ними.
Лебедев подумал.
— Спрошу, — сказал он.
— И ещё. — Ким выпрямился. — Спросите Москву вот что. Товарищ Сталин показывает мне их самолёты. Хорошо. Я посмотрел. Теперь я хочу знать, где наши. Если они полетят, кто их встретит над Пхеньяном? У меня нет истребителей. У меня нет зенитных пушек для такой высоты. У меня есть пехота и окопы. Пехота в окопах самолёты не сбивает. Я не прошу неделю, товарищ Лебедев. Я прошу пушки.