Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Пробуждение 16. Холодная война.

Глава 1

По домам

Поспелов ушёл, унося блокнот так бережно, прижав его к груди обеими руками, будто в нём был не номер газеты, а мина с взведённым взрывателем. Следом поднялись Микоян с Жуковым, и Микоян у двери что-то сказал Жукову вполголоса, наклонившись к самому уху, и Жуков опять засмеялся, коротко, в кулак, и оглянулся, не видел ли кто. Берия вышел за ними, кивнув всем разом, с тетрадью под мышкой, и дверь за ним закрылась мягко, без стука, как закрывалась всегда.

Молотов тоже встал и стал завязывать тесёмки на папке.

— Вячеслав, — сказал Сталин. — Посиди.

Молотов посмотрел на него поверх пенсне, с тесёмками в пальцах.

— Опять попросишь остаться? — спросил он. — В прошлый раз, когда ты меня так оставлял, я потом неделю не спал.

— В этот раз выспишься, — сказал Сталин. — Садись.

Молотов сел, не выпуская папку из рук, и положил её на колени, как кладут портфель в приёмной у врача. Сталин не сел. Он стоял у окна, спиной к кабинету, заложив руки за спину, и смотрел на кремлёвский двор, где у Ивановской площади солдаты в ватниках сгребали снег деревянными лопатами в кучи, и кучи эти уже были в человеческий рост, и солдаты, закидывая снег наверх, привставали на носки.

— Устаю я, Вячеслав, — сказал он, не оборачиваясь.

Молотов промолчал.

— Раньше не уставал, — сказал Сталин. — Или уставал, да не замечал. А теперь замечаю. На прошлой неделе, на угле, нарком докладывал, а я слушаю и вдруг понимаю, что последние минут пять не слышал ни слова. Сидел, смотрел на него, кивал. А что он говорил, не знаю. Потом у Поскрёбышева стенограмму взял, прочёл.

— Его и захочешь, не услышишь, — сказал Молотов. — Он бубнит.

— Бубнит, — согласился Сталин. — Раньше я и бубнящих слышал. — Он повернулся от окна, и свет, белый, снежный, лёг ему на плечи, а лицо осталось в тени. — Годы, Вячеслав. Их не отменишь. Ни указом, ни чем.

Молотов опустил глаза и стал разглаживать ладонью папку на коленях, хотя разглаживать там было нечего.

— Виноградова звать? — спросил он.

— Был Виноградов. В ноябре. Послушал, постучал, сказал, что всё как было, только хуже. Велел беречься. — Сталин сел наконец, но не за стол, на своё место, а на стул у стены, рядом с Молотовым, так, как сидели вдоль стены вызванные замы, и сразу стал похож на одного из них, на старого, усталого зама, которого вызвали с докладом и забыли. — Трубку я урезал, как он велел. Спать ложусь, как он велел, не позже четырёх. А он говорит: четыре — это не позже, это утро.

— Он прав.

— Он прав, — сказал Сталин. — Вот я и думаю. Ложусь я в четыре. А кто ещё в четыре ложится?

Молотов поднял голову и посмотрел на него, не понимая.

— Все, — сказал Сталин. — Все ложатся в четыре, Вячеслав. Ты. Анастас. Каганович. Наркомы все до одного. Замы их. Начальники главков. В обкомах тоже сидят, ждут звонка из Москвы, потому что вдруг позвонят, а их нет. Я в Кремле сижу до ночи, и вся страна сидит до ночи. Я как-то спросил Поскрёбышева, сколько человек в Москве ночью сидит по кабинетам на всякий случай, если я позвоню. Он два дня считал. Потом принёс. Я не поверил, велел пересчитать. Вышло ещё больше. Это в одной Москве.

— Так заведено, — сказал Молотов.

— Кем заведено?

Молотов промолчал. Он знал, кем.

— Мной заведено, — сказал Сталин. — В войну это было правильно. В войну ночью фронт звонил, ночью решали, ночью сводки. А теперь войны нет, а все сидят. Сидят, спят в креслах, жён не видят, детей не видят. Утром приходят на работу серые, злые. Ошибки делают. Бубнят, потому что не спали. — Сталин помолчал. — И я не спал. Вот мы оба и бубним друг на друга.

— И что ты хочешь?

— С Нового года заседаем днём, — сказал Сталин. — Политбюро, Совнарком, всё. С десяти утра. К восьми вечера кончаем. Кто не успел, тот завтра. Ночью звонить никому не буду. И чтоб никто по кабинетам не сидел.

Молотов долго молчал, глядя на свои руки, лежавшие на папке, и за окном в тишине было слышно, как скребут по брусчатке солдатские лопаты.

— Не поверят, — сказал он наконец.

— Кто?

— Все. Наркомы. Ты им скажешь, что можно по домам, а они будут сидеть. На всякий случай. Потому что вдруг ты передумаешь, а их нет. — Он помолчал. — Я бы сидел.

Сталин посмотрел на него и засмеялся, тихо, почти беззвучно, одними плечами.

— Вот поэтому, — сказал он, — начнём не с Нового года, а с сегодня. Чтоб поверили. Поскрёбышев!

Поскрёбышев возник в дверях, как возникал всегда, будто стоял за ними и ждал.

— Который час?

— Без четверти два, товарищ Сталин.

— В шесть я уезжаю на дачу, — сказал Сталин. — Как уеду, обзвони всех наркомов. Скажи, что товарищ Сталин уехал и сегодня звонить не будет. И что завтра не будет. И что велено по домам.

Поскрёбышев стоял в дверях и моргал, и лысина его порозовела.

— По домам, товарищ Сталин?

— По домам. А кто не уйдёт, тому выговор. — Сталин помолчал. — Шучу. Выговоров не надо. Просто скажи, что я велел.

Поскрёбышев ещё постоял, будто ждал, что последует что-то ещё, какая-нибудь оговорка, какое-нибудь «кроме», но оговорки не последовало, и он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Молотов встал, взял папку.

— А внешние дела? — спросил он. — Там ночами работают, потому что у них там день. Вашингтон просыпается, когда мы ложимся.

— Внешние дела твои, — сказал Сталин. — Всё, что можно решить без меня, решай без меня. Ноту эту, после Нового года, сам и отдашь, мне только покажешь. А если американец среди ночи что-нибудь объявит, так он же не нам объявляет, а своим. Пусть объявляет. Мы утром прочтём.

Молотов кивнул и пошёл к двери, и у двери, взявшись за ручку, обернулся.

— Коба, — сказал он. Так он называл его редко, раз в год, может быть, и всякий раз, когда называл, что-то в его сухом, бесцветном голосе становилось другим. — Ты про усталость. Ты только это мне сказал?

— Тебе, — сказал Сталин. — Кому ж ещё.

— Ладно, — сказал Молотов и вышел.

Сталин уехал в шесть, как сказал. Власик, который в шесть вечера привык подавать чай, а не машину, всё никак не мог поверить и два раза переспросил, на дачу ли, и не нужно ли позвать Виноградова, и не лучше ли на всякий случай ехать через Барвиху, мимо больницы, так, чтобы в случае чего свернуть.

— Здоров я, — сказал Сталин, садясь в машину. — Спать еду. Первый раз за много лет, Власик, еду спать, когда люди спать ложатся. Ты тоже можешь.

Власик ничего не ответил, но сел вперёд, рядом с шофёром, с таким лицом, будто везли не хозяина, а тяжелобольного, и всю дорогу оглядывался на заднее сиденье.

А в Кремле, в приёмной, Поскрёбышев сидел перед телефонами и смотрел на них. Их было четыре, чёрных, с гербами на дисках, и все молчали. Он посидел так минут пять, сложив руки на столе. Потом снял трубку первого и назвал номер.

Фёдору Лукичу Сомову, заместителю наркома угольной промышленности, позвонили вечером, когда за окнами давно стемнело, а в коридорах наркомата, по обыкновению, только начиналась вторая, ночная половина рабочего дня.

Звонил не Поскрёбышев, звонил нарком, и голос у наркома был такой, какого Сомов не слышал у него ни разу за шесть лет совместной работы, ни в войну, ни после: растерянный. Нарком сказал, что товарищ Сталин уехал и велел всем по домам. Сомов спросил, что это значит. Нарком сказал, что не знает. Сомов спросил, надолго ли. Нарком сказал, что Поскрёбышев сказал: и завтра тоже. Помолчали оба, и в трубке было слышно, как нарком дышит.

— Так что, Фёдор Лукич, — сказал нарком, — иди домой.

— А вы?

— А я, — сказал нарком и опять помолчал. — Я тоже, наверно.

Сомов положил трубку и посмотрел на свой стол. На столе лежали сводки по Донбассу за декабрь, недочитанные, с загнутыми углами, проект приказа по Кузбассу, исчёрканный красным, и стакан с остывшим чаем, который секретарша принесла ещё засветло и на котором уже стянулась плёнка. Из соседних кабинетов было слышно, что там тоже звонили: хлопали двери, кто-то что-то спрашивал в коридоре громким шёпотом, будто в доме покойник, и кто-то отвечал так же шёпотом, что не знает.

1
{"b":"982957","o":1}