Ким ответил не сразу. Он сложил бумаги, убрал их в папку, завязал тесёмки и только тогда поднял на Пака глаза. Ответ был длиннее вопроса. Говорил Ким ровно, без нажима, и Лебедев разобрал в его ответе «Москва», дважды, и «американцы», и в самом конце снова то же слово, которое переводчик переводил как «вперёд». Пак выслушал, коротко поклонился, надел фуражку и вышел.
Лебедев повернулся к переводчику. Переводчик, молодой лейтенант, бывший студент из Владивостока, писал что-то в своём блокноте и не поднимал головы.
— Что он спросил?
— Спросил, для чего роем, товарищ полковник. Чтобы сидеть или чтобы идти.
— А Ким?
Переводчик помолчал, заглянул в блокнот.
— Сказал, что Москва велела сидеть, и они будут сидеть. А ходить ночью надо уметь всё равно, потому что, если американцы пойдут первыми, сидеть будет поздно. И ещё сказал, что хорошая армия должна уметь и то, и другое, а когда что, решат потом.
— Кто решит?
— Этого он не сказал, товарищ полковник.
Ким, стоявший у стола, по-русски понимал всё. Он повернулся к ним, улыбнулся и сказал:
— Пак старый партизан, товарищ Лебедев. Он всегда спрашивает прямо. Я его за это и держу.
Во вторник Лебедев поехал на Моранбон посмотреть.
Холм стоял над рекой, крутой, поросший соснами, и на склоне, обращённом к городу, японцы когда-то начали рыть штольни: три входа, обложенных бетоном, и за ними коридоры, метров на двадцать вглубь, сырые, с лужами на полу. Дальше японцы не пошли. Теперь у всех трёх входов стоял народ, сотни людей, и от входов вниз по склону тянулась цепочка, человек к человеку, и по цепочке из рук в руки шли корзины с камнем и землёй, вниз, к реке, где их высыпали в отвал.
Внутри работал инженерный батальон. Лебедев прошёл в средний вход, нагнувшись, за корейским сапёрным капитаном, который нёс фонарь. Коридор шёл ровно, потом поворачивал, и за поворотом уже было свежее, не японское: стены неровные, камень в следах кирок, крепь из сырых, только что срубленных брёвен, и в конце, в забое, человек десять с кирками и двое с перфоратором, который стучал так, что закладывало уши. Пахло потом, мокрым камнем и сгоревшим порохом.
Капитан что-то крикнул, и перфоратор замолчал. В тишине стало слышно, как с потолка капает вода.
— Камень хороший, — сказал капитан по-русски, коротко, как учили на курсах. — Крепкий. Плохо рубить, хорошо сидеть.
Он показал на стену, где мелом были нарисованы стрелки и цифры. Лебедев понял не всё, но понял главное: штольни должны были сойтись в одну, большую, в середине холма, и туда, под тридцать метров камня, должны были уйти штаб и узел связи.
— Когда?
Капитан поднял руку, растопырил пальцы и показал три раза. Пятнадцать. Потом подумал и показал ещё раз. Двадцать.
— Дней?
Капитан засмеялся.
— Недель, товарищ полковник.
На выходе Лебедев остановился. Внизу по склону шла цепочка, и в ней, он увидел, были не только солдаты и рабочие. Были женщины, в белых кофтах, подвязанных на поясе, и подростки, мальчишки лет по тринадцать, и один старик с жидкой седой бородкой передавал корзину за корзиной, ровно, не торопясь, и не поднимал головы. Никто их, видно, не гнал. Пришли сами.
Ответ из Москвы на просьбу о пушках пришёл в среду, когда в холме Моранбон уже третьи сутки, днём и ночью, долбили камень, и в Пхеньяне по ночам было слышно, как на холме ухают взрывы, глухо, раз в полчаса, и как потом сыплется щебень. Ответ был короткий, и Лебедев отнёс его Киму сам.
Москва направляла в Корею два зенитных артиллерийских полка, с орудиями крупного калибра, с приборами и с нашими расчётами, которые должны были обучить корейцев за полгода, а потом передать им пушки и уехать. Полки грузились в Приморье и должны были прибыть в июле. Об истребительной авиации в ответе было сказано одной фразой: вопрос не рассматривается.
Ким прочёл перевод дважды. Положил на стол.
— Пушки дают, — сказал он. — Самолёты не дают.
— Не дают, товарищ Ким.
— Почему?
Лебедев ответил, что не знает. Ким не стал спрашивать второй раз.
Он подошёл к окну. Внизу по набережной шли рабочие, колонной, с кирками и лопатами на плечах, на смену в холм, и пели что-то, нестройно, громко, и над ними висело белое, жаркое, уже по-летнему тяжёлое небо, в котором с юга, со стороны моря, наползала серая пелена.
— Пушка стоит на месте, — сказал Ким, не оборачиваясь. — Пушкой можно только прикрыться. Самолётом можно прикрыться, а можно полететь. — Он помолчал. — В Москве не хотят, чтобы у меня было на чём лететь.
Лебедев не ответил. Возразить было нечего.
— Передайте товарищу Сталину спасибо за пушки, — сказал Ким. — И что укрытия роем. И что командиры видели снимки, все. Пусть знает, что мы поняли.
— Передам.
В шифровке, которую Лебедев отправил в тот же вечер, про ночные марши была одна строка, отдельная, без выводов. Выводы, он считал, в Москве сделают сами.
Через неделю начались дожди. Они шли сплошной стеной, тёплые, тяжёлые, сутками, и Тэдонган вздулся и пожелтел, и на холме Моранбон в штольнях стояла вода по щиколотку, и её отчерпывали вёдрами, передавая по цепочке, и долбили дальше. А по ночам, в дождь, за городом, по раскисшим дорогам, без огней, ходили на марш полки, и утром возвращались в казармы мокрые до нитки, и спали до полудня, и следующей ночью шли снова.
Зенитные полки пришли в середине июля, в дождь, двумя эшелонами из Приморья. Пушки на платформах стояли под брезентом, стволами назад, и с платформ стекала вода. Командир первого полка, майор, высокий, сутулый, в мокрой плащ-палатке, сошёл на станции первым и спросил у встречавшего его Лебедева, где тут сухо и где можно поставить приборы, чтобы не отсырели. Сухо не было нигде.
Ким приехал на станцию на следующее утро. Обошёл платформы, заглянул под брезент, посмотрел на приборы в ящиках, на наших солдат, которые сгружали снарядные ящики, и спросил майора через переводчика, сколько времени нужно, чтобы корейцы научились стрелять сами.
— Полгода, — сказал майор. — Если люди будут толковые.
— Люди будут толковые, — сказал Ким. — Я дам лучших. Через полгода ваши уедут?
Майор посмотрел на Лебедева.
— Так приказано, товарищ Ким, — сказал Лебедев. — Обучить и передать.
Ким кивнул, постоял ещё у последней платформы, под дождём, без плаща, глядя, как с брезента течёт вода, и уехал.
Через неделю батареи стояли вокруг Пхеньяна, на холмах, в капонирах, вырытых за три дня, и при каждом орудии рядом с нашим расчётом стоял корейский, и учил. Днём шли занятия, наводка по макетам, вырезанным из фанеры по снимкам с Мисавы. А ночью полки уходили на марш.
Глава 29
Полоса
Аэродромщики пришли пароходом из Владивостока в конце июня, в Отару, и Яков узнал об этом не от Гладкова, а от капитана порта, который позвонил ему в шесть утра и спросил, куда девать батальон с грузовиками, катками и баржой цемента, потому что из штаба группы войск ему сказали, что все вопросы с японцами решает майор Джугашвили, а без японцев выгрузить баржу некому.
Яков нашёл грузчиков. Это было нетрудно: в порту теперь была своя бригада, с бригадирами из тех, кто ходил на курсы русского, и баржу выгрузили к вечеру. Батальон ушёл колонной на аэродром, а Яков поехал к Гладкову.
Гладков показал ему директиву. Директива была короткая, из Москвы, через Хабаровск: к первому октября подготовить аэродром под Саппоро к приёму истребительного полка реактивной авиации. Полосу удлинить и усилить, покрытие бетонное, рулёжки, стоянки, склад горючего, жильё на полк. Всё.
— Реактивные, — сказал Яков.
— Реактивные, — сказал Гладков. — Я их сам не видел. Говорят, садятся быстро и бегут долго. Поэтому полоса.
Командир аэродромного батальона, майор Кравец, широкий, рыжий, с облупленным от солнца носом, пришёл к Гладкову на следующий день с картой и начал с того, что людей у него двести, а работы на тысячу, и что без японцев он к октябрю не успеет, даже если его солдаты перестанут спать. Гладков отправил его к Якову.