Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Кравец разложил карту у Якова на низком японском столе, за которым Яков работал, и, не найдя, куда деть ноги, сел на пол, как сидели японцы, и выругался, и пересел на подоконник.

— Вот она, полоса, — сказал он, проводя пальцем. — Японцы строили под свои бомбардировщики, хорошо строили, бетон до сих пор держит. Для винтового она длинная. А реактивному коротка. У реактивного на посадке газ отвечает через три-четыре секунды, на второй круг он не уйдёт, если промахнулся. Садиться ему надо наверняка, с запасом, а лётчики на нём ещё молодые. Мне в штабе так и сказали: полосу давай с запасом, сколько сможешь. Надо ещё шестьсот метров. Это минимум. Лучше восемьсот.

— Куда удлинять?

— А вот тут и вопрос, товарищ майор. — Кравец постучал по карте. — Вбок нельзя, полоса по ветру стоит, её не повернёшь. Значит, по оси: или на север, или на юг. На север поля. Ровно, сухо, грунт хороший. Срезать, отсыпать, укатать, залить, за два месяца можно. А на юг болото. Пойма, вода стоит под самым дёрном, весной заливает. Туда отсыпать надо метра на полтора, дренаж, канавы, гравий. Вдвое работы.

Яков посмотрел на карту. На север от конца полосы, мелкими квадратиками, японскими значками, были нанесены поля, а за ними деревня.

— Чьи поля?

Кравец пожал плечами.

— Японские.

Яков вызвал Гаврилова и поехал смотреть.

Деревня называлась Тайхэй, и в ней было дворов восемьдесят. Стояла она на краю равнины, там, где равнина начинала подниматься к холмам, и поля её лежали между деревней и аэродромом, длинными узкими полосами, рис ниже, в низинах, где можно было держать воду, а выше, на сухом, пшеница, бобы и картофель. Землю здесь раздали в мае, после Исикари, по тому же приказу, и Яков сам приезжал сюда объявлять, и помнил, как староста, высокий худой старик с бельмом на одном глазу, выслушал приказ, ни разу не переменившись в лице, а потом пошёл по полям и долго ходил один, и никто за ним не шёл.

Теперь была середина лета. Пшеница стояла высокая, начинала желтеть. На бобовых полосах работали женщины, в широких соломенных шляпах, низко согнувшись.

Яков постоял у края поля, у последней бетонной плиты японской полосы, за которой начиналась земля. Кравец показал, докуда. Шестьсот метров, а лучше восемьсот, это выходило почти до самой деревни. Пшеница, бобы, картофель. Всё, что было у трети деревни.

— Сколько это семей? — спросил Яков у Гаврилова.

Гаврилов спросил у старосты, который подошёл, как только увидел машину, и стоял теперь в двух шагах, держа шляпу у груди. Староста ответил не сразу, считал, шевеля губами.

— Двадцать три, — перевёл Гаврилов.

Вечером Яков сидел у Гладкова.

— Болото, — сказал он.

— Кравец говорит, на болото вдвое работы.

— Вдвое. Я знаю.

— Кравец говорит, на болото он к октябрю не успеет.

— Не успеет со своими двумястами. А если японцы?

Гладков посмотрел на него.

— Ты хочешь их нанять, — сказал он. — Тех же, с чьих полей.

— Тех же. Мы им в мае дали землю. Я им сам объявлял. Стоял там у храма и сказал: это ваше, и никто не отнимет. Через два месяца приеду и скажу: извините, отнимаем, нам полоса нужна. — Яков помолчал. — Они это запомнят, товарищ генерал. Не только Тайхэй. Весь остров запомнит. Помещики нам скажут спасибо. Они сидят и ждут, когда мы так сделаем.

— Можно дать землю в другом месте.

— Где? Там, где есть свободная, её никто не пашет, потому что пахать её нельзя. А на остальной уже сидят. Я весной раздавал, знаю. Да и не возьмут они в другом месте. У каждого на своей полосе предки в земле.

Гладков долго молчал. Потом сказал:

— А если не успеем? Полк придёт в октябре. Сядет куда?

— Успеем.

— Ты откуда знаешь?

— Не знаю, — сказал Яков. — Но если не попробуем, точно не успеем на болото. А на поля успеем, и это будет хуже.

Гладков вызвал Кравца. Кравец выслушал, покраснел до ушей и сказал, что болото это авантюра, что воду из-под дёрна отвести за два месяца невозможно, что в сентябре начнутся тайфуны и всю отсыпку смоет, что он отвечает за полосу головой и что если майору Джугашвили жалко японской пшеницы, пусть майор Джугашвили сам и садит на неё реактивные.

Гладков дал ему договорить.

— Сколько тебе нужно людей, чтоб успеть на болото?

Кравец назвал цифру, со злостью, заведомо невозможную.

— Будут, — сказал Яков.

Наутро он снова поехал в Тайхэй и попросил старосту собрать деревню.

Собрались у храма, на площадке под старыми криптомериями, в той же тени, где стояли в мае. Пришли все, кто мог ходить: мужчины, женщины, старики. Дети сидели на ступенях храма. Яков стоял перед ними с Гавриловым и с Кравцом, которого взял с собой нарочно, и Кравец стоял мрачный, заложив руки за спину.

Яков сказал всё как есть. Что армии нужна полоса длиннее. Что удлинять её можно на север, по их полям, а можно на юг, по болоту. Что на поля проще и быстрее. Что на болото вдвое труднее и что солдат для этого не хватит. Что если деревня даст людей, и соседние деревни дадут, то полосу поведут по болоту, а полей никто не тронет. Работа до конца сентября, каждый день, кроме дней, когда идёт сбор урожая. Плата рисом, по армейской норме, каждый вечер, в руки. И обед.

Гаврилов переводил. Люди слушали молча, не шевелясь.

— Если не дадите людей, — сказал Яков, — мы всё равно будем строить. По полям. Я обязан сказать и это.

Это Гаврилов тоже перевёл.

Долго никто ничего не говорил. Потом староста, тот самый, с бельмом, шагнул вперёд и спросил что-то, негромко.

— Он спрашивает, — сказал Гаврилов, — что будет, когда полоса будет построена. Кто будет на ней.

Яков ответил, что истребители. Что эти самолёты не возят бомб, что они нужны для того, чтобы, если прилетят чужие, их было кому встретить. Что сюда прилетят наши лётчики, сотня человек, и будут жить рядом, и что деревня будет продавать им овощи, если захочет.

Староста выслушал перевод. Потом повернулся к деревне и сказал несколько слов, коротко, и Гаврилов не стал переводить, потому что Яков уже видел, что в задних рядах поднимаются руки.

Пришло больше, чем Яков ждал. Пришли и из соседних деревень, куда он в тот же день послал своих людей с переводчиками из курсов. Кравец принимал их на краю болота, записывал, разбивал на бригады, ставил над каждой бригадой своего сержанта и японского старшего, и к концу первой недели перестал материться при каждом слове, а к концу второй начал учить японские слова, которые нужны были на работе: копать, нести, стой, вода, хорошо.

Болото оказалось хуже, чем думали. Вода стояла под дёрном на глубине ладони, и как только снимали дёрн, канава заполнялась сама собой, и края её оплывали, и люди стояли в воде по колено, в грязи, и выкидывали лопатами грязь, которая стекала обратно. Кравец три дня ходил по краю болота с японским стариком, который знал эти места с детства, и старик показал ему, куда вода уходила раньше, до того как японская армия построила аэродром и перегородила старую протоку насыпью. Кравец срыл насыпь в одном месте, прокопал канаву по старой протоке, и на пятый день вода начала уходить. Медленно, но уходила.

Цемент шёл из Владивостока, каждым пароходом. Гравий брали в русле реки, в двадцати километрах, возили на грузовиках круглые сутки, и японцы грузили его вручную, корзинами. Катки работали в две смены. Рис привозили каждый вечер, мешками, с армейского склада, и японский старший каждой бригады раздавал его людям, тут же, на краю болота, при сержанте, по списку, и сержант расписывался.

В середине июля Кравец пришёл к Якову сам, без вызова, и сел на подоконник.

— Успеем, — сказал он. — Если тайфун в сентябре не смоет. Если смоет, не успеем.

— А если не смоет?

— Тогда к двадцатому сентября будет полоса. — Он помолчал. — Старик этот, который протоку показал. Я его к себе в бригадиры взял. Он воду лучше моих инженеров видит.

— Как его зовут?

Кравец полез в карман гимнастёрки за списком, нашёл, прочитал по слогам, неуверенно, японское имя, длинное. Потом махнул рукой.

45
{"b":"982957","o":1}