Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Пусть смеются, — сказал Сталин. — Пусть ищут.

— А если не найдут, товарищ Сталин?

— Ты помнишь, что я тебе обещал? Из жалованья.

Вознесенский помолчал в трубке, и Сталин слышал, как он там, на том конце, улыбнулся.

— Помню, товарищ Сталин.

Вечером на Ближней Валя приколола на кухне, над плитой, на кнопку, листок из блокнота, вырванный, с неровным краем. На листке её крупным, круглым, школьным почерком было написано: «Трубка на четверть. Сон к двенадцати. В Сибирь нельзя. Доктор». И подчёркнуто двумя чертами.

Власик, зайдя на кухню за чаем, прочёл листок, постоял, подумал и подписался под ним карандашом, мелко, внизу: «Власик». Потом зашёл Яков, приехавший из академии, прочёл, засмеялся и тоже подписался. Потом Юля. Последней, уже перед сном, на кухню прибежала Галя, увидела, что все подписались, потребовала карандаш, и ей дали, и она, встав на табуретку, долго выводила под всеми подписями своё имя, печатными буквами, большими, кривыми, на весь оставшийся низ листка, и последнюю букву написала задом наперёд, и исправлять не дала.

Сталин этот листок увидел только утром, когда зашёл на кухню сам, чего обычно не делал. Он постоял перед ним, читая, долго, и все, кто был на кухне, сделали вид, что заняты своим. Потом взял со стола Валин карандаш и под Галиным именем, в самом углу, приписал: «Согласен. И. С.». И пошёл завтракать.

Глава 11

Холод

Снег на холмы Камберленда пришёл в последнюю неделю января, ночью, с востока, откуда снег здесь не приходил почти никогда, и пришёл не так, как приходит обычно, мокрыми хлопьями, которые к полудню тают на склонах, а сухим, мелким, колючим, с ветром, который дул трое суток без передышки и гнал этот снег по склонам, как песок по пустыне, и наметал его в лощины, к каменным изгородям, к стенам сараев, в человеческий рост и выше.

Эшворт в первую ночь не спал. Он лежал и слушал, как ветер воет в трубе и как скребёт по ставням снежная крупа, и думал об овцах. Овцы были на верхнем пастбище, все четыреста девять, потому что зима до того стояла мягкая, сырая, и трава на склоне ещё держалась, и сено он берёг. Овца в метель от ветра не уходит. Она встаёт к нему задом, у изгороди, где тише, и стоит, и её заносит, и она стоит под снегом и ждёт, пока откопают. Отец говорил, что под снегом овца может простоять неделю, если надышит себе пещеру и не задохнётся. Отец много чего говорил про овец, и Эшворт, лёжа в темноте, вспоминал теперь всё подряд, по крупице.

Утром он вышел и не узнал склона. Изгородей не было. Сарая у верхнего пастбища не было, только угол крыши торчал из белого. Не было тропы, не было ручья, не было ничего, кроме снега, гладкого, будто его разгладили утюгом, и ветра, который гнал этот снег и гнал, и с которого слезились глаза. Овец тоже не было. Ни одной.

Он взял лопату, длинный шест из орешника, собаку и внука и пошёл наверх.

Искали собакой. Старая колли шла по снегу, проваливаясь по грудь, и нюхала, и там, где под снегом были овцы, вдруг останавливалась, начинала скулить и рыть передними лапами, и снег летел у неё из-под лап, как из-под лопаты. Тогда Эшворт втыкал в снег шест, медленно, осторожно, чтобы не проткнуть овцу, и если шест упирался во что-то мягкое, начинал копать. Внук отгребал за ним снег руками, в варежках, а варежки через час промокли насквозь, и Эшворт отдал ему свои, а сам копал голыми руками, пока пальцы не перестали гнуться, и тогда сунул их под мышки и подержал там, и стал копать снова.

Овцы под снегом были живые. Не все, но многие. Они стояли там, в белой темноте, плотно, бок к боку, в снежной пещере, которую надышали сами, и когда над ними открывалось небо, не шевелились сразу, а стояли и моргали, а потом выбирались на свет, по одной, шатаясь, и стояли на снегу, и пар от них шёл столбом. Некоторые, выбравшись, ложились и больше не вставали. Некоторых Эшворт находил уже мёртвыми, стоящими так же, бок к боку, задом к ветру, обледеневшими, с инеем на ресницах, и у таких он снимал с уха жёлтую жестяную бирку и клал её в карман.

На второй день на склон пришли Паркинсоны, отец и двое сыновей, с той фермы, чьи собаки задрали в октябре двух его овец и которых старый Паркинсон потом сам пристрелил. Свои овцы у Паркинсонов были в низине, у реки, и их засыпало не так, и они откопали своих за день и пришли помогать, не спрашивая, с лопатами и с термосом чая, сладкого, крепкого, с ромом. Старший сын Паркинсона, здоровый, рыжий, бывший флотский кочегар с потопленного под Нарвиком эсминца, копал так, что снег летел через изгородь, и пел при этом что-то непристойное, про девушку из Портсмута, и Эшворт его не останавливал. Потом пришёл почтальон, которому всё равно некуда было нести почту, потому что дорогу замело. Потом пришёл викарий из Сотуэйта, длинный, тощий, в сапогах, которые ему были велики, и копать не умел совсем, но копал, и к вечеру натёр руки в кровь и смеялся над собой громче всех.

К вечеру первого дня они откопали шестьдесят. К вечеру третьего двести с лишним. Внук на третий день слёг с жаром, и Эшворт ходил на склон с Паркинсонами. Сено кончилось на пятый день. Его было запасено по плану, на обычную зиму, а такой зимы не было лет пятьдесят, и Эшворт рубил овцам ветки, ясень и остролист, по краю лощины, где деревья ещё торчали из снега, и таскал их на себе вязанками, и овцы обгладывали кору до белого.

Кёртис не приехал. Дорогу от Кендала замело в первый же день, и мост, и всё, и по дороге этой не ходил ни автобус, ни почта, ни «додж» с брезентовым верхом. Телефона у Эшворта не было. Радиола молчала, потому что на третий день по всей долине отключили ток, а потом давали по два часа в сутки, утром и вечером, и в эти два часа жена стирала и сушила у плиты варежки, а слушать было некогда.

Угля в доме было на неделю. Угля давали по нормам, и норма была рассчитана, как и сено, на обычную зиму. На восьмой день Эшворт пошёл в сарай и начал рубить старую отцовскую телегу, которая стояла там без колёс тридцать лет. Рубил долго, топор отскакивал от дуба, как от камня, телега была сделана на совесть. Жена стояла в дверях сарая, кутаясь в платок, и смотрела.

— Отец бы тебя убил, — сказала она.

— Отец бы сам её разрубил, — сказал Эшворт. — Он был не дурак.

В Брэдфорде, на шерстемойне у реки, встали чаны.

Встали не от мороза, мороз чанам был не страшен, вода в них грелась паром. Встали от угля. Котельная при шерстемойне жгла его по пятнадцать тонн в сутки, и пятнадцати тонн в сутки больше не было. Сперва урезали до десяти. Потом до пяти. Потом пришла бумага из комиссариата, что промышленным предприятиям второй категории уголь отпускается по остаточному принципу, и что шерстемойня есть предприятие второй категории, и что остаточного угля в этом месяце не предвидится.

Управляющий, мистер Гаррет, тот самый, что осенью водил по цехам американского гостя, прочёл бумагу у себя в конторке, при керосиновой лампе, и долго сидел над ней. Потом пошёл в цех и сказал людям, что работы нет. Сказал коротко, без предисловий, так, как привык говорить за сорок лет, и люди постояли у остывающих чанов, в рабочих фартуках, ещё не просохших, и пошли по домам, и не сказали ему ни слова, потому что знали, что он тут ни при чём.

На складе, за штабелями тюков с синими надписями «BOSTON», которые теперь некуда было везти, потому что порт замело и пароходы не шли, под брезентом стояли гребнечесальные машины. Их так и не вывезли. Обещали до весны, как придёт тоннаж, но тоннаж всю зиму шёл под уголь, и машины стояли, как стояли, в углу, в масле.

Управляющий, оставшись на шерстемойне один, если не считать сторожа, ходил к ним каждый вечер. Снимал брезент, проворачивал вручную валы, медленно, по одному обороту на каждый, проверял, не прихватило ли где морозом. Потом смазывал из маслёнки с длинным носиком, тщательно, каждую втулку, и накрывал обратно. Сторож, старик, бывший прядильщик, ходил за ним с фонарём и светил.

— Зачем, мистер Гаррет? — спросил сторож однажды. — Их же всё равно увезут.

17
{"b":"982957","o":1}