— Может быть, — сказал управляющий. — А может, и нет. Посвети вот сюда, тут втулка сухая.
В Кардиффе докеры грузили уголь.
Грузили его по контракту на пароход «Сенатор Грин», приписанный к Норфолку, Вирджиния, серый, высокий, с белой звездой на трубе. Пароход стоял у стенки третьи сутки, и уголь шёл в него по транспортёру с угольной горы, которая высилась на причале, чёрная, огромная, в шапке снега, и шёл днём и ночью, при прожекторах, потому что капитан торопился до шторма. Докеры работали в три смены. Работали хорошо, им платили, и работы другой в Кардиффе той зимой не было.
На третью ночь, в начале второй смены, бригада, что стояла на погрузке у транспортёра, остановила ленту.
Никто не кричал, никто ничего не объявлял. Бригадир, коренастый, со шрамом через бровь, оставшимся ещё с большой стачки, когда полиция разгоняла пикеты, просто дёрнул рубильник, и лента встала, и уголь перестал сыпаться в трюм, и в наступившей тишине стало слышно, как плещет у стенки чёрная вода и как гудит на ветру прожектор.
На мостике «Сенатора Грина» зажёгся свет. Через полчаса на причал приехал «виллис» с американской военной полицией, четыре человека в белых касках, и с ними начальник порта, англичанин, в пальто поверх пижамы. Начальник порта спросил бригадира, в чём дело. Бригадир показал ему рукой на город, на тёмные кварталы над портом, где не горело ни одного окна, потому что ток в городе выключили в десять вечера.
— У меня мать там, — сказал он. — На Тигер-бей. Сидит в пальто. Угля у неё на два дня.
Начальник порта посмотрел на город. Потом на американцев, которые стояли у «виллиса» и ждали, положив руки на ремни. Потом снова на бригадира.
— Включай ленту, Дэйви, — сказал он тихо. — Ты же знаешь, что будет.
Бригадир знал. Он постоял ещё, глядя на город, потом подошёл к рубильнику и включил. Лента дёрнулась, поползла, и уголь снова посыпался в трюм, с шорохом, с пылью, которая в свете прожекторов стояла над трюмом чёрным облаком.
К утру «Сенатор Грин» загрузился и ушёл. А на стене пакгауза, у самого выхода с причала, на том месте, где вечером было пусто, кто-то написал мелом, огромными буквами, в человеческий рост: «Москва топит, Вашингтон грузит».
Надпись стёрли в тот же день. На другую ночь она появилась в Суонси. Потом в Ньюкасле. Потом в Глазго, на стене закрытого судоремонтного.
В Лондоне в ту зиму тоже рубили.
Рубили скамейки в парках, по ночам, тайком, и полиция знала и не трогала. Рубили заборы вокруг разбомблённых пустырей, те самые, на которых осенью висели объявления Шерстяного управления. Жгли мебель, книги, старые рамы, всё, что горит. Ток давали по расписанию, на три часа утром и на два вечером, а в остальное время город стоял тёмный, и в конторах сидели в пальто, при свечах, и машинистки печатали в перчатках с отрезанными пальцами. Заводы стояли. Встал Бирмингем, встал Манчестер, встали доки, какие ещё оставались, и даже ремонтные доки в Плимуте, американские, работали в полсилы, потому что угля не хватало и им. По радио, когда было радио, передавали, что на островах без работы два миллиона человек, потом что три, потом что четыре, и потом цифры передавать перестали совсем.
Верховный комиссар Прескотт сидел в Адмиралтействе, в своём кабинете с дубовыми панелями, в пальто, при свече. Камин не горел. Угля для камина ему бы дали, конечно, ему дали бы что угодно, но он сам распорядился, ещё в первую неделю, чтобы в комиссариате не топили больше, чем в городе, потому что это было бы плохо видно, а он был человек, который понимал, что видно и что не видно. Картина с линейным кораблём над холодным камином потемнела от сырости, и в свете свечи казалось, что корабль на ней тонет.
Адъютант приносил ему каждое утро сводки, и Прескотт их читал. Сводки были хуже с каждым днём. В Шотландии, в горах, засыпало деревни так, что их искали с самолётов. Овцы гибли тысячами, а потом, когда стали считать, десятками тысяч, а потом сотнями. Шерстяное управление прислало предварительную оценку весеннего настрига, и Прескотт, прочитав её, долго сидел, глядя на цифру, и потом убрал оценку в ящик, на самое дно, под другие бумаги.
Премьер-министр пришёл к нему сам. Пришёл пешком, из Даунинг-стрит, через дорогу, в старом пальто, с зонтом, хотя дождя не было, а был снег, и сидел напротив Прескотта в кресле, не раздеваясь, и говорил долго, тихо, вежливо, ни разу не повысив голоса. Говорил он про уголь. Про то, что если хотя бы на месяц, хотя бы на три недели, приостановить вывоз, хотя бы половину, острова переживут эту зиму. Что люди замерзают. Не от голода, нет, голода нет, спасибо Америке. От холода. Старики. Что в Шотландии засыпало деревни. Что в горах погибают овцы, сотнями тысяч, и это та самая шерсть, которую Америка покупает, и если овцы погибнут, весной покупать будет нечего. Что в Кардиффе остановили ленту, и это пока одна бригада и одна ночь.
Прескотт слушал внимательно, наклонив голову, и кивал, и делал пометки в блокноте, и, когда премьер кончил, сказал, что он прекрасно его понимает. Что он разделяет его тревогу. Что он сегодня же телеграфирует в Вашингтон. Но что контракты на уголь подписаны до марта, что их одобрил Конгресс, что Франция, которой этот уголь идёт, находится в положении не лучшем, а худшем, потому что своих шахт у неё почти нет, и что если он, Прескотт, остановит вывоз, то замёрзнет Париж, а не Лондон, и что решать, кому замерзать, не ему.
Премьер посидел ещё, глядя на свечу. Потом встал, поблагодарил и ушёл, так же пешком, через Уайтхолл, по снегу, с зонтом, который так и не открыл.
Телеграмму в Вашингтон Прескотт послал в тот же вечер, длинную, обстоятельную, с цифрами, как всё, что он делал, и с упоминанием Кардиффа. Ответ пришёл через двое суток, короткий, в три строки, за подписью заместителя госсекретаря. Контракты исполнять. Изыскать возможности снабжения населения из местных ресурсов. Подробности письмом.
Местных ресурсов не было. Прескотт прочёл ответ, сложил вчетверо и положил в папку, туда же, где лежали сводки контрразведки, и не стал перечитывать.
Сводки контрразведки он теперь тоже читал внимательнее, чем осенью. Приёмников в портовых городах за январь отобрали триста с лишним, больше, чем за весь прошлый год. Через несколько дней после Кардиффа адъютант принёс ему, кроме сводок, ещё и перехват: запись вечерней передачи московского радио на английском языке, отпечатанную на машинке, на трёх листах. Москва рассказывала про какую-то стройку в Сибири, про реку с непроизносимым названием, про то, что добровольцы туда едут весной и что первым делом им строят баню. Про метель на островах в передаче не было ни слова. Прескотт дочитал до конца, до бани, перевернул последний лист, будто ждал, что на обороте будет что-то ещё, и на обороте ничего не было.
На верхнем пастбище под Сотуэйтом Эшворт откапывал овец ещё две недели, пока не кончился ветер и снег не осел и не слежался так, что по нему можно было ходить, не проваливаясь. Потом пришла оттепель, короткая, на три дня, и из-под снега стали вытаивать те, кого не нашли. Он ходил по склону и собирал бирки.
Жена дала ему для бирок жестяную коробку из-под печенья, круглую, с нарисованным на крышке замком и рыцарями, ещё довоенную. Бирки он складывал туда, по одной, обтирая каждую от снега и грязи рукавом, и коробка позвякивала у него под мышкой, когда он шёл.
Когда он пересчитал их вечером на кухне, при свече, потому что ток опять отключили, их оказалось сто сорок шесть.
Он сложил их обратно в коробку, закрыл крышку с рыцарями и поставил коробку на полку над плитой, рядом с жестянкой, где жена держала соль. Кёртис, когда дорогу расчистят, приедет считать поголовье, и бирки надо будет сдать, все до одной, в контору в Кендале, под расписку, чтобы не вычли. Мясо сдавать не придётся, мясо было не годное, его стаскали в овраг и завалили камнями до весны. А бирки сдать придётся. Порядок есть порядок.
Внук к тому времени выздоровел и сидел у плиты, завернувшись в одеяло, и крутил ручку радиолы, хотя тока не было и радиола молчала, а он всё равно крутил, по привычке, от нечего делать, и стрелка на шкале ползла от одного конца к другому и обратно, мимо Лондона, мимо Парижа, мимо Москвы.