Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Жуков хмыкнул, коротко, одним углом рта.

— А с Кимом что? — спросил он. — Он ведь это сделал не для учений.

— Знаю.

— И сделает ещё. В другом месте. Где-нибудь, где черта тоже по карте.

— Потому и столбы, — сказал Сталин. — Чтобы другого места не было.

Он вернулся к своему столу и сел.

— И пусть приедет, — сказал он. — Сюда. Не сейчас, не завтра. Через месяц, когда всё уляжется. Не вызвать, Вячеслав. Пригласить. С почётом, с вагоном, как положено. В августе я говорил, что вызывать его незачем: приедет, пообещает и уедет. Тогда так и было. Теперь иначе. Теперь он мне показал, что умеет. Пусть теперь послушает, что умею я.

Молотов записал это себе в книжку, мелко, одной строкой.

— Лебедеву что? — спросил Василевский.

— Лебедеву от меня, — сказал Сталин. — Прочти, что написал.

Василевский прочитал. Сталин выслушал, велел убрать два слова и добавить одну фразу в конце, и Василевский поправил.

— И ещё от меня, лично, — сказал Сталин. — Лебедеву. Что он всё сделал правильно. Что поехал сам, что был на высоте, что донёс как было, без выводов. Так и напиши: правильно.

Шифровка ушла в двенадцатом часу ночи. В Пхеньяне был рассвет.

В ней было сказано, что товарищу Киму предлагается своим приказом завершить учения по ночному маршу и занятию рубежа, отвести полк с высоты триста восемьдесят шесть за вторую линию в ночь на следующие сутки тем же порядком, без огня, и объявить полку благодарность за выучку. Что американской стороне будет сообщено об окончании учений. Что Москва предложит американцам совместно обозначить черту на местности столбами на всех спорных участках. Что товарищ Сталин приглашает товарища Кима в Москву, в ноябре, для беседы. И последняя строка, которую Сталин велел дописать: «Товарищ Сталин отмечает высокую выучку корейских частей».

Отдельно, ниже, шло Лебедеву. Одно слово, как и было велено, и потом подпись.

Когда все ушли, Сталин ещё посидел над калькой, которую Василевский оставил на столе для заседаний. Потом позвал Поскрёбышева и велел убрать её в шкаф, к картам, и Поскрёбышев сложил её по старым сгибам, аккуратно, и унёс.

На высоте шифровку не расшифровывали. Её расшифровали в Пхеньяне и продиктовали по телефону в корпус, а из корпуса по проводу, который связист всю ночь тянул по склону, на высоту. Лебедев записывал её на коленке, в блокнот, при свете коптилки, и связист два раза переспрашивал корпус, потому что на линии трещало.

Когда он дописал, Ким уже не спал. Он сидел на своём ящике, привалившись к брёвнам, и смотрел на Лебедева.

— Читайте, товарищ Лебедев.

Лебедев прочитал. Медленно, по блокноту, всё подряд, как было: завершить учения своим приказом, отвести полк в ночь на следующие сутки, без огня, объявить благодарность. Американской стороне будет сообщено. Столбы на спорных участках. Приглашение в Москву, в ноябре, для беседы. И последнюю строку: товарищ Сталин отмечает высокую выучку корейских частей.

Своё слово, отдельное, он читать вслух не стал.

Ким выслушал, не перебивая. Потом протянул руку, и Лебедев отдал ему блокнот. Ким читал сам, долго, шевеля губами на трудных словах, и на последней строке остановился и прочитал её ещё раз.

— Высокую выучку, — сказал он по-русски.

— Так написано, товарищ Ким.

Ким закрыл блокнот и вернул его.

— Своим приказом, — сказал он. — Не вашим.

— Своим.

— И благодарность полку.

— Да.

Ким встал, вышел из блиндажа в ход сообщения и постоял там, наверху, в предрассветной серости, глядя через бруствер на седловину, на лощину, на американскую проволоку, за которой опять, как вчера, зашевелились каски. Лебедев вышел следом и встал рядом. Ветер стих. Было холодно, и изо рта шёл пар.

— Столбы, — сказал Ким, не оборачиваясь. — Значит, через месяц здесь будет столб. И на других таких местах тоже.

— Москва это предложит.

— Они согласятся.

— Наверное.

Ким помолчал.

— Хорошо считают в Москве, — сказал он. — Быстро.

Больше он об этом не говорил. Позвал майора Хана, сказал ему что-то по-корейски, коротко, и Хан козырнул и ушёл по ходу сообщения, и через несколько минут Лебедев увидел, как по окопам, от расчёта к расчёту, пошли связные.

Весь день полк сидел на высоте, как сидел, и американцы смотрели на него, как смотрели. Днём над чертой никто не летал. Вечером, в сумерки, Хан построил роты на обратном скате, и Ким, стоя перед ними в своём ватнике, прочитал приказ: учения завершены, задача выполнена, полку объявляется благодарность. Прочитал по-корейски, громко, и роты ответили так, что внизу, в американских окопах, наверное, было слышно.

Уходили ночью, тем же порядком, как пришли: без огней, тихо, котелки в тряпках, белые полоски на спинах. Последним с высоты сошёл Хан. Окопы оставили как есть, ничего не засыпали.

Утром американский часовой у проволоки поднял голову, посмотрел на высоту, на пустые брустверы, на рыжую землю, и снова побежал по ходу сообщения к телефону.

Столбы поставили в конце ноября, когда на седловине уже лежал снег. Ставили вдвоём, наш капитан и американский, с солдатами, и врыли два столба, рядом, в трёх шагах друг от друга, наш и их, на самой вершине высоты, и пустые корейские окопы к тому времени уже занесло. Американский капитан угостил нашего сигаретой, наш его махоркой, и они покурили, стоя каждый у своего столба, и разошлись.

Глава 37

Лавка

Флотские сводки приходили каждую среду, и Керриган их обычно не читал: в них не бывало ничего, кроме перечня судов, прошедших проливами. Эту он тоже сначала отложил.

Прочитал он её вечером. В сводке было сказано, что четвёртого октября советский грузовой пароход, шедший из Владивостока в Порт-Артур Корейским проливом, около полудня отклонился от обычного курса к востоку, миль на пятнадцать, подошёл к берегу Кюсю на траверз Фукуоки, сбавил ход и около часа шёл малым ходом вдоль побережья, после чего вернулся на прежний курс. Сторожевой катер, подходивший к нему, видел на мостике людей с биноклями. На запрос пароход ответил, что проверял машину.

Керриган перечитал сводку дважды и достал из сейфа папку с тремя вариантами.

Под Фукуокой был аэродром Итадзукэ. Итадзукэ стоял в одном из трёх вариантов, и только в одном.

Он не стал никому звонить. Один пароход мог отклониться по любой причине. Он попросил флот сообщать ему отдельно обо всех советских судах в Корейском проливе и стал ждать.

Через шесть дней флот сообщил о втором. Другой пароход, лесовоз, шёл тем же проливом на юг, отклонился к Кюсю и сбавил ход у Фукуоки. На запрос ответил, что неисправна машина.

Вариант с Итадзукэ ушёл в августе в отдел политического советника. Там его прочитали трое: сам советник, его заместитель и сотрудник, которого Керриган ещё в июле выписал на отдельный лист, Ричард Олдэм, бывший преподаватель японского языка. Почему русские заинтересовались этой бумагой только в октябре, через два месяца, Керриган не знал.

Керриган сел за таблицу заново. На этот раз смотреть было на одного человека.

Олдэм жил в гостинице для гражданского персонала, один, в двух комнатах на третьем этаже, заставленных книгами так, что горничная жаловалась коменданту. Приехал он в первый год, по контракту с отделом. До войны пятнадцать лет преподавал японский в Беркли, ещё раньше три года жил в Киото, учился там. Жена ушла от него перед войной. Детей не было. Жалованье тратил на книги, почти всё. Это было ещё в июльских записях наблюдения, и тогда Керриган не обратил на это внимания.

Чаще всего Олдэм ходил в одну и ту же лавку, на Канда, в узком переулке за университетом. Лавку держал старик Хирано, лет семидесяти, сухой, маленький, в очках, бывший профессор, которого после войны вычистили из университета за то, что он в тридцатые годы подписал не ту петицию. Олдэм знал его ещё по Киото. Это тоже было в записях.

Прежде чем ставить людей, Керриган сходил туда сам.

54
{"b":"982957","o":1}