Глава 8
Голос америки
Приёмник на Ближней был трофейный, немецкий, «Телефункен», в ореховом корпусе, с зелёным глазком настройки и с длинной шкалой, на которой мелкими готическими буквами были написаны города: Берлин, Вена, Париж, Лондон, Рим, а в самом конце, на коротких волнах, ничего не было написано, только цифры. Привёз его кто-то из генералов ещё после победы, в подарок, и он так и простоял с тех пор в углу большой комнаты, под салфеткой, которую Валя связала крючком, и включали его редко, только чтобы послушать Москву, когда передавали концерт. Короткие волны на нём не трогал никто, и Валя, вытирая с него пыль, обходила тряпкой ручку настройки стороной, будто та могла выстрелить.
Теперь ручку крутил Яков. Он сидел перед приёмником на низкой скамеечке, на которой обычно сидела Галя, когда слушала сказки, колени у него торчали выше ушей, и крутил ручку осторожно, двумя пальцами, будто отпирал сейф, наклонив голову к самому динамику, а приёмник трещал, свистел, завывал, как ветер в трубе, и из воя выныривали то обрывки музыки, то чужая речь, то морзянка, частая, сухая, как горох по жести.
Сталин сидел в кресле позади, с трубкой, и ждал.
Было это на святки, вечером седьмого, когда в Москве в церквях служили Рождество, и по Москве, говорят, люди шли к церквям с утра, и шли не только старухи, и милиция у церквей стояла, но никого не гоняла. Американцы вещали уже шестой вечер. В первые вечера их не слушали на Ближней, не до того было, Слюдянка, эшелоны, Ковалёв с докладами, Берия. Но Поскрёбышев каждое утро клал на стол сводку, что передавали, на двух-трёх страницах, и Сталин эти сводки читал, и после третьей сводки сказал, что хочет послушать сам, своими ушами. А в этот день, седьмого, Молотов как раз отдал американскому послу ноту, ту самую, короткую, в полстраницы, о том, что Советский Союз верен подписанному в Москве и что отступают от подписанного не в Москве, и Сталину было любопытно, скажут ли про неё американцы вечером хоть слово.
— Вот, — сказал Яков. — Вот, кажется.
Из треска выплыла музыка. Духовой оркестр, бодрый, медный, с барабаном, марш, американский, такой, под который маршируют на парадах девушки в коротких юбках и в киверах. Марш доиграл, оборвался, и в наступившей тишине, сквозь лёгкий треск, мужской голос, бархатный, неторопливый, с каким-то странным, нездешним выговором, будто человек учил русский язык по книжкам в прошлом веке и с тех пор ни разу не слышал, как на нём говорят живые, произнёс:
— Говорит «Голос Америки». Дорогие русские друзья! Мы обращаемся к вам из свободной страны, из Нью-Йорка, чтобы рассказать вам правду, которую от вас скрывают.
Яков обернулся к отцу, подняв брови. Сталин показал трубкой: слушай.
— Сегодня у вас, дорогие друзья, Рождество, — продолжал голос, всё тем же бархатом. — Светлый праздник, который большевицкая власть запретила праздновать уже тридцать лет. Мы знаем, что сегодня в тысячах русских деревень верующие люди тайком, в глухом лесу, при свечах, собираются на молитву, рискуя жизнью. Мы знаем, что по их следам в снегу идут с собаками агенты тайной полиции. Мы молимся вместе с вами.
— В лесу, — сказал Яков. — При свечах. В январе.
— Слушай, — сказал Сталин.
Из кухни, привлечённая голосом, вышла Валя, вытирая руки о фартук, и встала в дверях. За ней, из детской, высунулась Юля.
— Расскажем вам, дорогие друзья, о жизни в Советской России, какой её видят свободные люди. — Голос стал задушевным, почти отеческим. — Зима в России, как известно, длится девять месяцев в году. Морозы доходят до шестидесяти градусов, птицы замерзают на лету и падают на землю, как камни. В большинстве русских деревень до сих пор нет ни электричества, ни водопровода, ни радио, и крестьяне коротают долгие зимние вечера при лучине, на печи, вместе со скотиной, которую берут в избу, чтобы она не замёрзла. Основной пищей крестьян остаются репа, квас и кора, которую сдирают с берёз.
Валя в дверях охнула и прижала ладонь ко рту.
— Это у кого кора? — спросила она. — Это где кора?
— Это у нас, Валя, — сказал Яков, не оборачиваясь. — Слушай дальше.
— В городах положение не лучше, — продолжал голос. — В Москве, столице большевиков, магазины пусты. По улицам бродят медведи, которых местные жители держат вместо собак для охраны своих жилищ. Наш корреспондент, недавно вернувшийся из Москвы, сообщает, что видел медведя, запряжённого в сани, на главной улице города, у самых стен Кремля, и что прохожие не обращали на это никакого внимания, настолько это у них обычное зрелище.
Яков засмеялся. Засмеялся так, что чуть не свалился с Галиной скамеечки, и схватился за приёмник, и приёмник загудел, и голос на секунду утонул в треске, а потом выплыл снова.
— … где каждый второй житель хоть раз побывал в лагерях Сибири, откуда, как известно, не возвращается никто. Русские люди пьют водку с утра до ночи, чтобы забыть о своих страданиях, и пьют её не из стаканов, а прямо из самовара, который есть в каждой семье. Женщины в России работают наравне с мужчинами, кладут шпалы, таскают мешки, роют каналы, а мужчины в это время поют грустные песни под балалайку и пьют водку.
— Это мы, значит, поём, — сказал Яков сквозь смех. — А Юля шпалы кладёт.
Юля в дверях фыркнула и спряталась обратно в детскую. Валя стояла с открытым ртом.
Сталин не смеялся. Он сидел в кресле, держа трубку у колена, и слушал внимательно, чуть наклонив голову, как слушал доклады, и только усы у него иногда шевелились.
— Сегодня советское правительство направило нашему правительству очередную ноту, — сказал голос мимоходом, будто о погоде. — Мы не будем утомлять вас её содержанием. Москва пишет ноты, Америка строит будущее.
Молотов, подумал Сталин, будет доволен: полстраницы, а они даже пересказать не решились.
— А теперь, дорогие друзья, о самом главном, — сказал голос и сделал паузу, значительную, долгую, такую, что в приёмнике успело дважды свистнуть. — О человеке, который правит вами. Нам стало известно из достоверных источников, что Иосиф Сталин уже много лет не появляется на людях. Он живёт в глубоком подземном бункере под Кремлём, в двухстах футах под землёй, откуда не выходит никогда, окружённый десятками двойников, которые выполняют за него все его обязанности. Недавно советская газета «Правда» напечатала фотографию, на которой якобы Сталин стоит в очереди в магазине. Американские эксперты, изучившие этот снимок, единодушно пришли к выводу, что это двойник, причём неудачный: он на несколько дюймов выше настоящего Сталина и носит кепку, которую настоящий Сталин никогда не носил.
Яков перестал смеяться и обернулся к отцу. Отец сидел в кресле в домашнем, в мягких туфлях, без кепки, и смотрел на приёмник.
— Слышишь? — сказал Сталин. — Слышишь, какой бред несут?
— Слышу, папа.
— Двести футов под землёй. — Сталин покачал головой. — А я на даче сижу, в туфлях. И на несколько дюймов ниже собственного двойника.
Он помолчал, послушал ещё.
— … той же самой газете «Правда», — продолжал голос, — несколько дней назад была напечатана речь нашего президента, обращённая к американскому Конгрессу. Мы знаем, что это было сделано не без умысла. На первой странице того же номера была помещена фотография, на которой якобы русская женщина въезжает в новый дом с кошкой. Наши эксперты установили, что дом этот является декорацией, построенной специально для съёмки, наподобие декораций в Голливуде, а женщина и кошка являются агентами тайной полиции. После съёмки декорацию разобрали, а женщину и кошку отправили обратно на Лубянку.
Валя в дверях не выдержала.
— Кошку-то за что? — сказала она громко, почти с обидой. — Кошку-то на Лубянку!
Тут засмеялся и Сталин. Засмеялся коротко, глухо, в усы, отвернувшись к окну, и смеялся, пока трубка не погасла, и потом долго её раскуривал снова, и пальцы у него вздрагивали.
Передача шла ещё полчаса. Голос рассказал про колхозников, которые ходят в лаптях, сплетённых из лыка, потому что большевики отобрали у них всю обувь для армии. Про то, что в России запрещено улыбаться на улице, потому что улыбка считается признаком буржуазного благодушия, и за неё могут арестовать. Про то, что все русские мечтают уехать в Америку, но не могут, потому что граница охраняется собаками-людоедами. Потом снова заиграл оркестр, джаз, с трубой и с барабаном, быстрый, весёлый, совсем не страшный, и под этот джаз диктор пожелал дорогим русским друзьям мужества и терпения и пообещал, что завтра в это же время расскажет им ещё больше правды.