Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Серая кошка, которую на фотографии звали то Муркой, то Дымкой, а на самом деле звали Фроськой, сидела на подоконнике, у тёмного окна, и смотрела во двор, где ещё стоял барак, пустой, с выбитыми рамами, и где под фонарём валялись брошенные санки. Потом, когда отбил последний удар и старшой из сыновей, спохватившись, полез под кровать за бутылкой лимонада, спрятанной там с утра, кошка спрыгнула с подоконника, прошлась по новому полу, обнюхивая углы, будто проверяла, всё ли на месте, выбрала угол у печки, тёплый, и легла там, свернувшись, как лежала всю жизнь в бараке у другой печки, в другом углу.

На Ближней связисты сворачивали кабель уже за полночь. Начальник технического отдела сам снял микрофон с ножки, сам уложил его в футляр, щёлкнул застёжкой и завернул футляр в полушубок, по всем складкам. Валя вынесла им в переднюю пирогов, завёрнутых в газету, и налила по стопке, и они выпили стоя, не снимая шапок, и монтёр усатый крякнул и сказал, что таких пирогов не ел с довоенного.

Потом они шли через сад к воротам, гуськом, как утром, сматывая провод, и дворник, которого никто не звал, шёл впереди с фонарём, освещая им канаву, уже присыпанную свежим снегом. Сталин видел их в окно кабинета: четыре тёмных фигуры и одна с фонарём, и кабель, выползающий из снега чёрной лентой и уходящий на катушку, виток за витком. Когда они дошли до ворот и грузовик, заурчав, развернулся и уехал, дворник ещё постоял с фонарём у ворот, глядя ему вслед, потом погасил фонарь, взял лопату, прислонённую к столбу, и стал засыпать канаву, аккуратно, ровно, чтобы к утру на месте её не осталось и следа.

Глава 7

Дублер

Рельсы на Кругобайкальском участке в ту ночь звенели. Семён Аверьянов, машинист, двадцать три года водивший поезда по этому берегу, слышал этот звон и раньше, каждую зиму, когда мороз переваливал за сорок: рельс от холода сжимается, натягивается, как струна, и под колёсами начинает петь, тонко, высоко, будто кто-то ведёт смычком. Звон этот Аверьянов не любил. На таком морозе лопается всё, что может лопнуть, а что не может, лопается тоже.

Шли они из Иркутска на восток, в ночь на второе января, тяжёлым товарным, пятьдесят два вагона: крепёжный лес для шахт, танковые запчасти для Маньчжурии, мешки с цементом. Помощник, Витька Гончаров, молодой, после курсов, второй месяц на паровозе, шуровал в топке и пел что-то про синий платочек, фальшиво, во весь голос, потому что всё равно за грохотом никто не слышал. Под Слюдянкой пошли тоннели, один за другим, короткие, чёрные, и в тоннелях грохот становился такой, что закладывало уши, а между тоннелями, на коротких кусках пути, вылетали на скалу, на ветер, и справа, далеко внизу, под обрывом, дымился Байкал, ещё не вставший, чёрный, и над чёрной водой стоял пар, как над котлом, и в лунном свете было видно, как пар этот ползёт вдоль берега к тоннелям.

На выходе из пятого тоннеля Аверьянов почувствовал толчок. Не услышал, а почувствовал, спиной, через раму, через сиденье, как чувствуют машинисты: что-то сзади дёрнуло состав, как дёргают за рукав. Он оглянулся в окно, назад, вдоль поезда, и увидел, как где-то в середине, вагоне на десятом или двенадцатом, вагон этот вдруг пошёл вбок, медленно, будто нехотя, и полез на скалу, а за ним потянулся следующий. Он рванул тормоз.

Паровоз завизжал всеми колёсами, Витьку бросило на тендер, лопата полетела в угол, а сзади, вдоль всего состава, прокатился грохот, долгий, тяжёлый, с треском и скрежетом, как будто кто-то большой медленно ломал через колено сухие доски. Потом стало тихо. Только шипел пар и где-то далеко, внизу, у воды, что-то ещё катилось и звенело.

Аверьянов взял фонарь и спрыгнул в снег.

Вдоль поезда он шёл, светя себе под ноги, по узкой бровке между рельсами и обрывом, и считал вагоны. Девятый стоял. Десятый стоял, накренившись. Одиннадцатый тоже. Двенадцатый лежал на боку, поперёк пути, задрав колёса, и колёсная пара под ним, передняя, была разломана пополам, и из излома торчал металл, серый, зернистый, как сахар. Тринадцатый въехал в него сверху и встал дыбом. Четырнадцатый, пятнадцатый, шестнадцатый лежали один на другом, у самой скалы, гармошкой, и брёвна из них высыпались на путь, на насыпь, и несколько, перевалив через бровку, ушли вниз, к воде, и застряли там в прибрежных торосах, у самой кромки, чёрные, как спички. Восемнадцатый висел над обрывом передней тележкой и держался на одной сцепке.

Дальше путь был чистый. Последние тридцать с лишним вагонов стояли ровно, как ни в чём не бывало, и кондуктор с хвоста бежал к Аверьянову вдоль состава с фонарём и что-то кричал, и ветер относил его крик к Байкалу.

Аверьянов постоял перед завалом, светя на него фонарём. Путь здесь был один. С одной стороны скала, отвесная, в инее, с другой обрыв к воде. Обойти было нечем и некуда.

Он вернулся к паровозу, велел Витьке бежать в Слюдянку, на станцию, по шпалам, восемь вёрст, и бить тревогу. Витька убежал, без шапки, так и не найдя её, и Аверьянов отдал ему свою. А сам остался.

Восстановительный поезд пришёл из Иркутска только к утру, когда уже рассвело, и рассвет был красный, мутный, морозный, и Байкал под ним стал розовым. До утра Аверьянов ходил вдоль завала с фонарём, взад и вперёд, взад и вперёд, чтобы не замёрзнуть и чтобы никто из идущих следом, если бы кто-то шёл, не налетел в темноте на хвост. Лоб он рассёк, когда бросило, о кран тормоза, и кровь замёрзла на брови коркой, и он её не замечал. Глаза у него слезились, и слёзы тоже замерзали, на щеках, в усах, и рабочие с восстановительного, когда пришли, видели, что он плачет, но никто его об этом не спросил. Двадцать три года водил он поезда по этому берегу и ни одного вагона не положил.

Расчищали пять суток. Вагоны резали автогеном, прямо на месте, и синее пламя горелок шипело на морозе, и металл под ним не краснел, а сразу белел и осыпался искрами в снег. Растаскивали тракторами, которые привезли на платформах из Култука, с той стороны, откуда путь был цел. Что нельзя было растащить, сбрасывали под откос, к воде, потому что поднять на платформы в этом месте было нечем и некуда. Шпалы под завалом расщепило в щепу, рельсы погнуло, и всё это меняли вручную, при фонарях, на ветру с Байкала, от которого у людей белели щёки и носы, и бригадир каждые полчаса гнал всех греться к костру из шпал, а кто не шёл, того гнал силой.

А по обе стороны от Слюдянки, на запад до самого Иркутска и на восток до Улан-Удэ, стояли составы. Сперва десять, потом двадцать, потом сорок. Стояли эшелоны с зерном для Приморья, с цементом для Владивостока, с углём, с горючим для флота. Стоял воинский, с ребятами, которые ехали в Маньчжурию сменять тех, кто отслужил своё, и в нём на третий день кончилась вода, потому что паровоз, простоявший на разъезде без движения, свой запас выпил, а колонки на разъезде не было. И солдаты ходили по снегу вдоль насыпи с котелками, набивали их снегом и тащили в теплушки, к печкам, топить, а снег на сорокаградусном морозе был сухой, как песок, и из полного котелка выходило воды на палец.

Доклад об этом Сталин получил на третий день, когда составов было уже больше тридцати, от наркома путей сообщения Ковалёва, молодого, толкового, бывшего военного железнодорожника, который всю войну водил эшелоны к фронту и докладывал по-военному, коротко, с картой.

Ковалёв стоял у карты в кремлёвском кабинете, той самой, во всю стену, и водил по ней пальцем, а Сталин сидел за столом и слушал.

— Вот здесь, товарищ Сталин. Вот это место. — Палец Ковалёва упёрся в южный край Байкала, туда, где синее озеро загибалось крючком. — Одна колея. Скала и вода. Обойти негде. Тут хоть один вагон ляжет, и всё, что восточнее, отрезано. Весь Дальний Восток. Маньчжурия. Порт-Артур. Корея. Сахалин. Хоккайдо. Всё, что мы туда возим, идёт через эту одну колею под этой скалой.

— А раньше как было?

— Так же было, товарищ Сталин. Только раньше туда столько не возили. — Ковалёв повернулся от карты. — До войны Дальний Восток что был? Владивосток, Хабаровск, гарнизоны. А теперь у нас там полстраны, считай. Порт-Артур надо снабжать. Корею надо снабжать. Хоккайдо, там наши войска стоят, их кормить надо. И всё это по одной нитке. Я посчитал: Транссиб за год загружен на сто сорок процентов от того, на что рассчитан. Он не выдерживает. Сегодня колёсная пара, завтра мост, послезавтра обвал. И каждый раз всё встаёт.

11
{"b":"982957","o":1}