Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Вернулся он с жестяной коробкой из-под монпансье, старой, потёртой, с облезлой картинкой на крышке, где ещё можно было разобрать даму в шляпе. Сел к печке, к свету, и открыл коробку, и все, кто был в избе, подвинулись ближе. В коробке, в вате, лежал спичечный коробок, тоже старый, с выцветшей этикеткой. Он открыл и коробок. В коробке, в той же вате, лежал камешек.

Маленький, с горошину, с ноготь мизинца, неровный, обкатанный водой. Тёмно-красный, почти чёрный. Шемякин вынул его пальцами, повернул к огню, и камешек вспыхнул изнутри, густо, винно, с фиолетовым отливом, будто в нём горел свой огонь, маленький и далёкий.

— На, — сказал он Жене. — Скажи, что это.

Женя взяла камешек, очень осторожно, двумя пальцами. Поднесла к лампе. Повертела. Потом попросила у Бурлакова лупу, и Бурлаков, не спрашивая, достал её из кармана, и она смотрела в лупу долго, наклонившись к самому огню, и Митя, глядя на неё, перестал дышать.

— Пироп, — сказала она наконец, и голос у неё сел. — Похоже, пироп. Цвет как в статье, один в один. По лупе наверняка не скажешь, анализ нужен. Но если это он, то такой бывает только с алмазами.

— Я его на Вилюе нашёл, — сказал Шемякин. — Ещё до революции. Молодой был, моложе тебя. С купцом одним ходили, золото мыли. На косе, ниже порогов. В лотке остался, после промывки. Я думал, гранат, обыкновенный. А цвет мне понравился. Взял на память. — Он помолчал. — Пятьдесят лет в коробке пролежал. Я про него и забыл. А как ты мне в Ленинграде статью свою прочла, вспомнил. Полез, нашёл. И подумал: а вдруг.

— Вы помните, где коса? — спросила Женя, и голос у неё совсем пропал.

— Помню, — сказал Шемякин. — Я там всё помню. Покажу.

Старик якут, сидевший у печки на корточках с погасшей трубкой, вынул трубку изо рта.

— Я тоже помню, — сказал он по-русски, медленно, будто доставал слова по одному. — Ниже порогов. Коса длинная, наверху лиственница, кривая, как локоть. Она и сейчас стоит, наверно. Я тогда с ним лоток держал.

Шемякин посмотрел на него и кивнул, и ничего не добавил, и якут снова сунул трубку в рот.

Шемякин забрал у Жени камешек, положил обратно в вату, в коробок, коробок в жестянку, закрыл крышку, на которой дама в шляпе. Потом подумал и протянул жестянку Жене.

— Держи у себя, — сказал он. — Ты моложе. Если я на Вилюе помру, ты её до Ленинграда довезёшь.

— Вы не помрёте.

— Это не тебе решать, — сказал Шемякин. — Спать.

Лёд пошёл на рассвете. Шемякин услышал его первым, ещё во сне, и разбудил всех, и они выбежали на берег в чём были, и стояли, и смотрели, как Лена, широкая, серая, вся разом двинулась, как вздыбилась, пошла трещинами, загрохотала, понесла льдины на север, вниз, туда, куда предстояло плыть им.

Шли льдины три дня. На третий вечер Шемякин велел радисту выйти на связь и продиктовал радиограмму в Москву, Вознесенскому, короткую: «Лёд прошёл. Выходим. Все здоровы. Шемякин». Радист ждал, держа карандаш над бланком.

— Всё?

— Всё.

— А про камень? — спросила Женя от печки.

Шемякин посмотрел на неё из-под бровей.

— Про камень нечего, — сказал он. — Камень я пятьдесят лет назад нашёл. А мы пока ничего не нашли. Найдём, тогда и напишем.

Радист отстучал, и узкая полоска на бланке легла в его тетрадь, под число.

На четвёртый день вода очистилась, и к пристани подвалил буксир с баржей, первый в навигацию, и партия погрузилась на баржу со всем грузом, и с лодками, двумя карбасами и одной лёгкой, для разведки, которые поставили на палубу вверх дном. Провожал их весь посёлок, на пристани, кто махал, кто кричал, кто просто смотрел. Буксир дал гудок, долгий, хриплый, канат натянулся, баржа дрогнула и отвалила, и течение подхватило её и понесло мимо пристани, мимо изб, мимо последних огородов, мимо обрыва, на котором стояли бабы и ребятишки и махали вслед.

Шемякин сидел на корме баржи, на ящике, в тулупе, в треухе, и смотрел вперёд, на реку. Митя на носу, с багром, отпихивал редкие льдины, ещё плывшие по течению. А Женя сидела посередине, на ящиках, между Бурлаковым и рабочим, и держала руку в кармане ватника, и в кармане у неё, в кулаке, была жестяная коробка из-под монпансье с облезлой дамой на крышке, и коробку эту она не выпустила из руки ни разу, пока Усть-Кут не скрылся за поворотом.

Глава 26

Мисава

В начале июня, утром, Сталин разбирал почту, и сверху в ней лежала радиограмма из Якутска, переданная через Вознесенского, короткая: «Дошли до Якутска. Уходим на Вилюй. Все здоровы». Подписал её Шемякин. Вознесенский приписал от себя, что следующая связь будет не раньше, чем партия выйдет к порогам, и что это может быть и через месяц. Сталин прочитал, отложил радиограмму налево, к тем бумагам, которые не требовали ответа, и взял следующую.

Следующую он прочитать не успел. Поскрёбышев открыл дверь и сказал, что пришли начальник разведывательного управления Генерального штаба и Василевский, вне очереди. Василевский сказал в приёмной, что дело срочное и что ждать до вечера нельзя.

Начальника разведки Сталин видел нечасто. Это был сухой седой генерал в очках с тонкой золотой оправой, говоривший тихо и без выражения. Он сел, раскрыл папку и, не дожидаясь вопроса, начал докладывать.

Американцы перебросили в Японию тяжёлые бомбардировщики. Те же машины, что весной пришли на остров, четырёхмоторные, высотные. Основная группа, около тридцати машин, стоит на севере Хонсю, на аэродроме Мисава, у самого Сангарского пролива, напротив Хоккайдо. Ещё одна группа, поменьше, под Токио. Перегоняли их в мае, через Гавайи и Гуам, малыми группами и без всякой огласки. Аэродромы готовили заранее, ещё с осени: удлиняли полосы, расширяли склады горючего.

— Откуда сведения? — спросил Сталин.

Сведения пришли с нескольких сторон, ответил генерал, и друг с другом они не были связаны.

Первым пришло донесение из Токио, от человека, который имеет доступ к американским штабным бумагам. В середине мая он сообщил, что в Японию ждут тяжёлую авиацию, и назвал аэродромы. Тогда, в мае, этому не поверили до конца: человек был новый, с весны, и проверить его было нечем.

Потом заговорил эфир. Позывные перегоночных групп, которые весной слушали над Атлантикой, когда машины шли на остров, в мае зазвучали над Тихим океаном, сначала у Гавайев, потом у Гуама, потом у Японии. Слушали их с Камчатки и с Сахалина, по ночам, и записывали каждую группу.

Потом посты на Хоккайдо. На мысу у Хакодате с весны стоит радиолокационная станция, и в мае она несколько раз видела ночью над северным Хонсю большие группы, которые подходили с моря и пропадали с экрана за горами, в стороне Мисавы.

И последним был пароход. Наш грузовой пароход шёл из Владивостока на Камчатку, и шёл не своим проливом, Лаперузовым, а Сангарским, по своей половине. Курс ему дали в пароходстве, и капитан не спрашивал почему. Вторым помощником на нём шёл флотский офицер. Он снимал берег длинным объективом из штурманской рубки, пока пароход проходил мимо Мисавы, сорок минут, через иллюминатор, и капитан, который больше ничего не знал, дважды заглядывал в рубку и спрашивал, что он там делает. Офицер отвечал, что ведёт прокладку.

Он положил на стол несколько фотографий. Сталин взял их. Снимали издалека, с воды, и снимки вышли нерезкими, но разобрать было можно: плоский берег, бетонная полоса и на полосе в ряд большие серебристые машины с высокими хвостами.

Сталин долго смотрел на них.

— Тот, в Токио, — сказал он, не поднимая головы. — Новый. Теперь ему верите?

— Теперь верим, товарищ Сталин. Всё, что он сообщил в мае, подтвердилось с трёх сторон.

— Как он передаёт?

— Длинной дорогой. Через Хоккайдо. Медленно, зато чисто.

Сталин кивнул и снова взял снимки.

— Это не всё, товарищ Сталин, — сказал начальник разведки.

На Мисаве, в стороне от полосы, американцы построили склад. Подземный, с бетонным перекрытием, сверху засыпанный землёй и обложенный дёрном. Два ряда ограждения, между ними собаки. Охрана особая, не из лётных частей. Японских рабочих, строивших его, рассчитали в один день, как только залили бетон. Грузы туда доставляют только ночью.

40
{"b":"982957","o":1}