Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Что кричит?

— Что русские отнимут рис. Что всех угонят в Сибирь. Что…

Договорить он не успел. Из колонны вышли трое угольщиков, в чёрном, с лампами на касках, молча взяли человека в шляпе под руки, подняли, так что ноги его в хороших ботинках заболтались над мостовой, и унесли в переулок. Колонна даже не остановилась. Через минуту угольщики вернулись, одни, отряхивая ладони, встали на свои места и снова запели. Шляпа осталась лежать на мостовой, и её обходили.

Колонна прошла мимо губернаторского особняка, и на ограде, рядком, сидели сахалинские дети, вчерашние, с парохода, и махали флажкам, и мальчишка, который вёл старуху за руку, махал громче всех.

Перед крыльцом колонна замедлилась. Люди поворачивали головы, смотрели на крыльцо, на советского майора в фуражке, стоявшего там рядом с губернатором, и кто-то из колонны крикнул что-то, и другие подхватили, и крик прокатился по колонне назад, затихая.

— Что кричат? — спросил Яков.

Гаврилов помедлил.

— Вашу фамилию, товарищ майор, — сказал он. — Не вашу. Его.

Губернатор позади них стоял неподвижно, сложив руки на животе, и смотрел на колонну, и лицо у него было непроницаемое. Но, когда последние ряды прошли и улица опустела, и на мостовой остались только затоптанные бумажные флажки и обрывки лент, он сказал Гаврилову что-то, негромко, не поворачивая головы, и ушёл в здание.

— Что он сказал? — спросил Яков.

— Сказал, что в Токио сегодня тоже демонстрация. И что там над ней кружат американские самолёты. А здесь не кружит никто.

Вечером, когда стемнело, на опустевшую улицу перед префектурой вышел тот самый ночной сторож, с фонарём и с деревянными брусками, и пошёл по своему кругу, и Яков, стоявший у окна в своей комнате под крышей, слышал, как он останавливается на перекрёстке, стучит, тук-тук, и кричит своё, протяжное, про огонь, а потом, проходя мимо крыльца, нагибается, подбирает с мостовой затоптанный красный флажок, разглаживает его о колено и бережно кладёт за пазуху, к фонарным спичкам.

Глава 20

Лесополоса

Ехали в Тулу так медленно, что их обогнал грузовик с саженцами.

Власик, сидевший впереди рядом с шофёром, проводил его глазами и ничего не сказал, но по затылку его было видно, что сказать ему хотелось. Шофёр держал сорок, не больше, потому что Виноградов велел «если не гнать», а Власик передал это шофёру так, что тот теперь боялся тронуть педаль, и машина шла по Серпуховскому шоссе ровно, мягко, будто везла яйца. Грузовик обошёл их на подъёме за Подольском, полуторка, старая, дребезжащая, с задним бортом, подвязанным проволокой, и в кузове у неё, до самой кабины, лежали связки прутьев, тонких, тёмных, с комьями земли на корнях, обмотанных мешковиной. Сверху на связках сидел парнишка в кепке и держался за борт, и когда полуторка поравнялась с их машиной, парнишка заглянул в окно, увидел внутри кого-то в фуражке и на всякий случай помахал.

— Наши, — сказала Светлана. — Туда же везут.

Она сидела рядом с отцом на заднем сиденье, в форменной куртке училища, и смотрела в окно, на поля по обе стороны, ещё чёрные, мокрые, с лужами в бороздах, на перелески, подёрнутые первой зеленью, такой бледной, что её было видно только издали, а вблизи не видно совсем. Отпустили её на праздники, на четыре дня, и она приехала накануне вечером, без звонка, и наутро, узнав, куда отец едет, сказала, что едет тоже, и никто не стал спорить.

— Почём знаешь, что туда?

— А куда ещё? — Светлана пожала плечами. — Сегодня по всей области сажают. По радио утром говорили. В Туле, в Ефремове, в Богородицке. Везде школы.

Сталин посмотрел вслед полуторке, которая уходила вперёд, подпрыгивая на выбоинах, и парнишка на прутьях подпрыгивал вместе с ней.

Косую Гору Сталин узнал не сразу. Он видел её зимой, на снимке в «Правде», и ещё раньше, на чертежах, а теперь, весной, она выглядела иначе: два новых дома из серых панелей стояли посреди перекопанной земли, а за ними, где зимой торчал барак, был уже третий, без крыши, в лесах, и вокруг него ходили люди с носилками. Барака не было вовсе. На его месте лежала куча битого кирпича и гнилых досок, и на куче сидела кошка, серая, полосатая, и умывалась.

За домами начиналось поле, а поле в двух сотнях шагов от последнего дома обрывалось оврагом. Овраг был молодой, со свежими осыпями по краям, с рыжими глинистыми стенками, и тянулся от самой дороги вглубь поля, ветвясь, как дерево, вверх ногами, и каждая ветка подбиралась к пашне. По дну его бежала вода, мутная, весенняя, и уносила с собой землю.

Вдоль края оврага, по самой бровке, и дальше, поперёк поля, были вбиты колышки с натянутой бечёвкой, и вдоль бечёвки, рядами, стояли дети. Много, сотни три, если не больше. Маленькие и побольше, в пальтишках, в ватниках, в пионерских галстуках поверх ватников, с лопатами, с вёдрами, с лейками. Учителя ходили между рядами и что-то кричали. Полуторка, которая обогнала их на шоссе, стояла у края поля, и с неё снимали связки прутьев, и парнишка в кепке подавал их сверху.

Машину остановили у дороги. Сталин вышел, постоял, посмотрел на поле, на овраг, на детей. Никто не обернулся. Все были заняты.

— Кто тут главный? — спросил он у Власика.

Власик не знал. Пошёл узнавать и вернулся с человеком, которого вёл почти под руку, потому что человек этот шёл неохотно и всё оглядывался на поле.

Человек был старый, высокий, худой, в выцветшей брезентовой куртке и в сапогах, облепленных глиной до колен. Лицо у него было тёмное, сухое, изрезанное морщинами, борода седая, клочковатая, а руки, большие, с крупными суставами, были чёрные от земли. В одной руке он держал прут, тонкий, с корнями, будто забыл его отдать.

Он подошёл, посмотрел на Сталина, на Светлану, на машину и, видно, понял сразу, потому что прут в его руке дрогнул. Но вытягиваться не стал.

— Лукьянов, — сказал он. — Ефим Саввич. Лесничий. Из областного лесхоза.

— Здравствуй, Ефим Саввич, — сказал Сталин. — Не помешаем?

— Помешаете, — сказал Лукьянов. — Сажать надо, пока земля сырая. Через неделю пересохнет, и всё, что не посажено, пропало до осени.

Власик за спиной у Сталина издал какой-то звук. Сталин усмехнулся.

— Тогда не будем мешать. Ты сажай, а мы посмотрим. Покажешь, что сажаешь?

Лукьянов помедлил, посмотрел на прут в руке, потом протянул его Сталину.

— Дуб, — сказал он. — Однолетка. Из желудя, с нашего питомника. Видите корень? Длинный, стержнем. Он у дуба вниз идёт, глубоко, на две сажени, до воды. Потому в засуху и стоит, когда всё кругом горит. Только поначалу растёт тихо, первые годы его и не видно. Потому мы его не одного сажаем.

Он повёл их по краю поля, к бечёвке, и стал показывать, на ходу, коротко, не оборачиваясь. Ряд дуба, через полтора аршина друг от друга. Между дубами клён, или ясень, они растут быстрее, тянутся вверх и тянут за собой дуб, не дают ему разрастись вширь, кустом. По краям полосы, с обеих сторон, кустарник: акация жёлтая, лещина, бересклет. Кустарник держит снег зимой и не пускает в полосу траву, а траву надо не пускать, она дуб задушит. А по самой бровке оврага, где земля ползёт, ива и тополь, кольями, прямо в глину: у них корни быстрые, за одно лето схватят землю, как сеткой.

— Через пять лет, — сказал Лукьянов, остановившись и показывая рукой вдоль бечёвки, — тут будет стена по пояс. Через десять в рост человека. Через пятнадцать лес. И овраг дальше не пойдёт. Упрётся.

— А ты откуда знаешь, что упрётся? — спросил Сталин.

Лукьянов ответил не сразу, сперва посмотрел на прут у себя в руке.

— Я, товарищ Сталин, двадцать лет в Каменной степи проработал. Под Воронежем. На докучаевских полосах. Там дубы сейчас в два обхвата, я их ещё в прутьях застал. — Он помолчал. — И поля между ними. В засуху, в тот год, когда кругом всё сгорело, у нас пшеница стояла по грудь. Мы сами не верили.

Сталин остановился.

— В Каменной степи, — повторил он.

32
{"b":"982957","o":1}