Он запер сводки в сейф, повернул ключ два раза, надел пальто и вышел.
На улице было темно, горели фонари, шёл снег, уже не такой, как днём, крупный и мягкий, а мелкий, сухой, колючий. Сомов шёл к метро и не узнавал улицу. Он ходил по ней шесть лет, но ходил по ней в три часа ночи, когда она пустая и только дворники скребут у подъездов, или в девять утра, когда она бежит, толкается и не видит сама себя. А сейчас она была полная, живая, неторопливая, по ней шли люди с работы, с сумками, с авоськами, с ёлками на плечах, в булочной у метро горел свет и стояла очередь, мальчишки катались с ледяной горки у забора, визжа, и одна девочка в красном платке упала на спину и засмеялась, глядя в небо. Сомову показалось, что он попал в другой город.
Жили Сомовы на Покровке, в старом доме с облупленными атлантами над подъездом, в двух комнатах коммунальной квартиры на третьем этаже. Он поднялся по лестнице, открыл своим ключом, прошёл по тёмному коридору, задевая плечом чьи-то корыта на стене, мимо соседской двери, из-под которой пахло жареной картошкой и луком, и открыл дверь в свою комнату.
Жена сидела за столом под абажуром и штопала носок, натянув его на деревянный грибок. Сын, одиннадцати лет, сидел напротив неё над тетрадкой, подперев щёку кулаком. Оба подняли головы и уставились на него, и так и застыли, жена с иголкой в воздухе, сын с открытым ртом.
Жена побледнела.
— Федя, — сказала она. — Сняли?
— Нет, — сказал Сомов.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Отпустили.
— Как отпустили? — Жена положила носок на стол вместе с грибком. — Куда отпустили?
— Домой, — сказал Сомов. Он всё ещё стоял в дверях, в пальто, в шапке, со снегом на плечах, который начал таять и капать на половик. — Товарищ Сталин велел всем по домам. Сказал, ночью звонить не будет.
Жена смотрела на него, и он видел, что она не верит, и не знал, как ей объяснить, потому что сам ещё не верил, и стоял, и молчал, и снег капал.
— А завтра? — спросила она.
— И завтра.
Сын вдруг вскочил из-за стола, опрокинув чернильницу-непроливайку, которая не пролилась.
— Пап, а ты мне задачу поможешь? Про поезда. Два поезда вышли навстречу, и я никак.
Сомов снял шапку. Снял пальто, отряхнул его в коридоре и повесил на гвоздь у двери. Подошёл к столу, сел на стул, на котором сидел сын, ещё тёплый, и сын встал рядом, придвинув тетрадку и навалившись ему на плечо.
— Давай свои поезда, — сказал он.
Задача была простая, на встречное движение, и Сомов объяснил её за десять минут, нарисовав на полях два паровозика с трубами и дымом и стрелки навстречу друг другу, и сын смотрел на паровозики, открыв рот, как будто отец показывал ему фокус с монетой. Жена тем временем достала из-за окна, из фанерного ящика, где у них был зимний погреб, кастрюлю с супом, поставила на примус, накачала его и всё поглядывала на мужа через плечо, так, будто боялась, что он сейчас встанет, наденет пальто и исчезнет, как исчезал всегда.
Ели втроём, в девятом часу. Сомов не помнил, когда в последний раз ел дома горячее в девятом часу вечера. Может быть, до войны. Может быть, и до войны не ел. Суп был вчерашний, перловый, с картошкой, но Сомову показалось, что лучше он не ел ничего.
Потом сын лёг, долго ещё возился за ширмой и спрашивал, придёт ли папа завтра опять, а жена стала мыть посуду в общей кухне, и Сомов сел на диван, в старое продавленное место, которое было его местом и которое он видел в последние годы только ночью, в темноте, когда приходил и падал. Он хотел посидеть и подумать, что теперь будет. Что завтра скажет нарком. Как переделать расписание совещаний. Успеет ли приказ по Кузбассу, если сидеть не до трёх, а до восьми.
Когда жена вернулась из кухни с мокрыми тарелками в руках, он спал. Сидя, откинув голову на спинку дивана, с открытым ртом, в пиджаке и при галстуке. Не было и десяти.
Она постояла над ним, держа тарелки. Потом поставила их на стол, тихо, одну на другую, осторожно стянула с него ботинки, достала из шкафа второе одеяло и укрыла, до подбородка. Он не проснулся, только почмокал губами.
Она погасила верхний свет, оставила одну лампу, под абажуром, и села штопать носок дальше. За стеной у соседей играло радио, тихо, какой-то вальс.
На Ближней заснули ещё раньше.
Яков, так и не доехавший накануне, потому что зачёты затянулись и он заночевал в академии, на койке у дежурного, приехал вечером и застал отца в кресле у ёлки. Ёлку уже обвесили. Цепь, та самая, бумажная, красно-жёлто-зелёная, с двумя красными кольцами подряд в одном месте, шла по ней спиралью от самого низа до срезанной макушки, где Власик прибил звезду, и её хватило на пять оборотов с половиной, и Галя, пока хватало сил, ходила вокруг ёлки и считала обороты вслух, сбиваясь и начиная сначала.
Потом Галю увели спать. А Сталин остался в кресле, с книгой на коленях, и когда Яков вошёл, отец спал.
Яков постоял в дверях, в шинели, с шапкой в руке, и не входил. Юля, выйдя из детской, подошла к нему, взяла за рукав и показала глазами: тише. Он кивнул, дотянулся до выключателя и погасил верхний свет. Ёлка в углу осталась тёмной, только звезда на макушке поблёскивала от лампы в передней.
Потом они с Юлей сидели на кухне, пили чай и разговаривали шёпотом, хотя до большой комнаты было три двери и отец их не услышал бы, даже если бы они говорили в полный голос. Валя поставила перед Яковом тарелку с котлетами и тоже говорила шёпотом, и сама не знала почему.
— Он в шесть приехал, — сказала Юля. — Я думала, заболел. А он сказал, что спать приехал. Поужинал, посидел с Галей, цепь с ней вешал, сам на табуретку лазил, я боялась, упадёт. Потом сел в кресло почитать. И вот.
— В шесть, — повторил Яков.
— В шесть.
Яков помолчал, повертел стакан в подстаканнике, глядя, как ходит в нём по кругу чаинка.
— Пусть спит, — сказал он.
Глава 2
Днем
Кузовкин подал машину к подъезду на Спиридоновке на целый час раньше привычного, как велели, и сидел, не глуша мотор, положив руки на баранку, и смотрел на дверь подъезда так, будто она могла и не открыться.
Одиннадцать лет он возил наркомов. Сперва одного, того посадили, потом другого, того перевели в Свердловск, теперь третьего, Ивана Гавриловича, этого уже седьмой год, и к этому Кузовкин привык больше, чем к первым двум, потому что Иван Гаврилович не кричал, не хлопал дверцей и помнил, как зовут его дочь. И все одиннадцать лет день у Кузовкина был расписан, как у паровоза. Подать к подъезду в половине одиннадцатого, к одиннадцати в наркомат. В пять вечера отвезти домой, обедать и спать. В девять забрать. В четыре утра, а то и в пять, когда уже начинали ходить первые трамваи, отвезти обратно. Потом самому в гараж, машину на мойку, и домой, на Шаболовку, и спать до десяти, пока жена на работе, а дочь в школе. Так было при первом наркоме, так при втором. Так было всегда, и Кузовкин думал, что так и будет, пока он не уйдёт на пенсию или пока его не посадят вместе с очередным наркомом, что тоже случалось.
А вчера вечером, ещё до девяти, Иван Гаврилович вышел из наркомата, сел в машину и сказал: домой. Кузовкин спросил, забирать ли потом. Иван Гаврилович подумал, глядя в окно, и сказал: нет. Сказал: завтра к половине десятого. Утра. Кузовкин переспросил, думая, что ослышался. Иван Гаврилович сказал ещё раз, так же спокойно, и Кузовкин отвёз его и поехал в гараж, и в гараже было полно шофёров, которых тоже отпустили, и все стояли у машин, курили и не расходились, и никто не понимал, что случилось.
Дверь подъезда открылась почти минута в минуту. Иван Гаврилович вышел в пальто, в шапке, с портфелем, и шёл к машине не так, как ходил по утрам всегда, сутулясь и глядя под ноги, а как-то бодро, почти вприпрыжку, и лицо у него было розовое, свежее, как у человека, который выспался, и Кузовкин не сразу его такого признал.
— Здравствуй, Кузовкин.
— Здравия желаю, Иван Гаврилович.