Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Он простоял так минут десять, потом вернулся и попросил связиста соединить его с Пхеньяном.

Около трёх часов дня с моря пришли самолёты.

Их услышали раньше, чем увидели, низкий ровный гул откуда-то сверху и с востока, и корейцы в окопах задрали головы, и командир полка выскочил из блиндажа. Шли три машины, высоко, тысячах на восьми, серебряные, четырёхмоторные, строем, вдоль берега, с севера на юг. Над американским углом они развернулись, широко, медленно, прошли над портом, над американскими позициями и потом над самой чертой, вдоль неё, над высотой триста восемьдесят шесть.

Никто не бомбил. Самолёты дошли до западного конца черты, развернулись и ушли обратно на восток, к морю, и через несколько минут гул стих.

Ким смотрел на них в бинокль, пока они не скрылись. Потом опустил бинокль и сказал что-то командиру полка, по-корейски, коротко. Командир полка козырнул и ушёл по ходу сообщения.

— Что вы ему сказали? — спросил Лебедев.

— Чтобы к утру было в полный профиль везде, — сказал Ким. — И щели для кухни. — Он посмотрел на Лебедева. — Они прилетели показать. Вы мне в июне тоже снимки показывали. Я посмотрел. Окопы роем.

Шифровку в Москву Лебедев продиктовал по телефону в Пхеньян, оттуда её зашифровали и отправили к вечеру. Он изложил всё как было: высота, ночной выход, пешком, без горючего, корейский полк, товарищ Ким лично. Американцы огня не открывают, подтягивают артиллерию к лощине. Над чертой в пятнадцать часов прошли три тяжёлых бомбардировщика, без бомбометания. Товарищ Ким считает, что черту не нарушил, поскольку высота находится на нейтральной седловине.

В конце он добавил: «Прошу указаний».

Ночью на высоте не спали. Лебедев сидел в блиндаже на ящике, в шинели, и слушал, как над головой, по гребню, стучат лопаты. С американской стороны дважды взлетали осветительные ракеты, белые, и висели над лощиной, покачиваясь на парашютах, и в их свете видно было, как по склону, пригибаясь, бегут корейцы с мешками. Ракеты гасли, и снова стучали лопаты.

Ким спал на соседнем ящике, сидя, привалившись спиной к брёвнам, в ватнике, и связист не будил его даже тогда, когда звонили из корпуса. Ответ из Москвы пришёл на рассвете.

Глава 36

Ответ

Углы кальки придавили пепельницами, чтобы она не сворачивалась, но она всё равно норовила свернуться, и Василевский придерживал край ладонью.

Шифровка Лебедева легла Сталину на стол раньше, в третьем часу дня, по-московски. В Пхеньяне в это время уже был вечер. Сталин прочитал её один раз, медленно, от начала до конца, потом ещё раз, только последний абзац, где было сказано, что товарищ Ким считает, что черту не нарушил, поскольку высота находится на нейтральной седловине, и что над чертой в пятнадцать часов прошли три тяжёлых бомбардировщика без бомбометания. «Прошу указаний».

Поскрёбышеву он сказал: Василевского, Жукова, Молотова. К шести.

Пришли к шести, все трое, и Василевский принёс карту, ту самую кальку Генерального штаба, копию которой в сентябре отправили через округ в Пхеньян, и разложил её на столе для заседаний. Жуков наклонился над ней и долго водил пальцем по черте, по гребням, пока не нашёл седловину, и сопку на ней, и цифру.

— Триста восемьдесят шесть, — сказал он. — Я её видел в апреле, с наблюдательного пункта. Голый камень, ничего там нет. Ни воды, ни леса. Держать её нечем и незачем.

— Ему есть зачем, — сказал Сталин.

Он сидел не за столом, а у стены, в стороне, и смотрел на них троих, склонившихся над калькой.

— Карту ему мы дали, — сказал Василевский. — В сентябре. Он в августе просил, чтобы командиры знали, где черта. Чтобы не перешли по ошибке.

— Я помню, — сказал Сталин. — Хорошая была просьба.

Никто ничего не добавил.

— Американцы что? — спросил Сталин.

— Огня не открывают, — сказал Василевский. — Подтягивают артиллерию к лощине. Два дивизиона, по нашим данным. Пехоту не трогают. На других участках черты тихо. Самолёты над чертой прошли один раз, днём, и больше не появлялись.

— Они считают, — сказал Жуков, выпрямляясь. — Пойдут на высоту, придётся снимать людей с других мест, а людей у них нет. Не пойдут, значит, проглотили. Ни то, ни другое им не нравится. Ким это знал, когда шёл. Хорошо рассчитал. Как солдат, хорошо.

— Как солдат, — повторил Сталин.

В половине седьмого Поскрёбышев принёс записку для Молотова. Молотов прочитал, сложил её вдвое и поднял голову.

— Хаскелл просит принять его сегодня. Срочно. В девять.

— Прими, — сказал Сталин. — Послушай, что скажет. Сам ничего не говори, пока не вернёшься.

Молотов кивнул.

Потом они говорили два часа. Говорили больше Жуков и Василевский, а Сталин слушал, изредка спрашивал, и вопросы его были короткие, про людей, про дороги, про то, сколько у корейцев патронов на высоте и на сколько дней у них рис. Патронов было на три дня боя, рису на неделю. Воды на высоте не было, воду носили снизу, из ручья в лощине, ночью, в бидонах.

— Значит, неделю он там простоит, если его не трогать, — сказал Сталин. — Потом либо уйдёт, либо попросит. У нас попросит.

— Попросит, — согласился Василевский. — Горючего на подвоз, машин. Пешком на неделю воды не наносишь.

— И мы ему откажем, — сказал Сталин. — И он уйдёт сам. И весь корейский корпус будет знать, что он ушёл, потому что Москва не дала воды. — Он помолчал. — Этого я не хочу.

Жуков посмотрел на него.

— А чего хочешь?

— Чтобы он ушёл, — сказал Сталин. — Но не так.

Молотов уехал на Спиридоновку в половине девятого и вернулся в десять, и по тому, как он вошёл, неторопливо, снимая перчатки на ходу, Сталин понял, что разговор был такой, какой и ожидался.

— Передал устно, — сказал Молотов. — Вашингтон рассматривает занятие высоты корейскими частями как нарушение разграничения. Вашингтон помнит наш ответ в августе, что со своей стороны черту никто не перейдёт. Вашингтон ожидает, что высота будет оставлена. Срока не назвал. Сказал только, что самолёты на Японии стоят там не для красоты.

— Про самолёты сам сказал или ему велели?

— Думаю, сам. Он сказал это тише, чем остальное.

— А ты что?

— Ничего. Как ты велел. Сказал, что передам.

Сталин кивнул.

— Срока не назвали, — сказал он. — Это они правильно. Назови они срок, мы бы его пропустили нарочно.

Он встал и подошёл к столу, к кальке, и постоял над ней, глядя на седловину и на две линии туши, которые расходились у сопки и сходились снова за ней.

— Значит, так, — сказал он. — Высоту Ким оставит. Завтра ночью, тем же порядком, как пришёл. Пешком, тихо, без огней, без единого выстрела. Отвести полк за свою вторую линию. Но приказ отдаст он сам, своим именем. Не Москва. В приказе написать, что учения по ночному маршу и занятию рубежа закончены, задача выполнена, полку объявить благодарность. Пусть благодарность объявит. Есть за что.

Василевский записывал.

— Американцам, — Сталин повернулся к Молотову. — Завтра, тем же порядком, устно. Корейская часть проводила учения на нейтральной седловине. Черта не нарушена, карта разграничения у нас та же, что у них, пусть посмотрят. Учения закончены, часть возвращается. И ещё одно. Москва предлагает, чтобы на этой седловине и на других таких местах, где черта на карте расходится, офицеры обеих сторон вместе поставили на земле столбы. Чтобы больше никто ни на какой сопке по ошибке не стоял.

Молотов подумал.

— Они согласятся, — сказал он. — Им это выгодно. Они так и скажут дома: русские отвели корейцев и сами попросили размежевать черту.

— Пусть так и скажут, — сказал Сталин. — А корейцы будут знать, что у Кима полк за две ночи прошёл семьдесят ли под носом у американцев и простоял на высоте двое суток, и американцы его не тронули. И что ушёл он сам, когда закончил учения. Всякий скажет так, как ему выгоднее.

— А сопка? — спросил Жуков.

— На сопке будет столб. Наш и их, рядом. И никого на ней не будет. Как год было. — Сталин помолчал. — Только теперь на бумаге.

53
{"b":"982957","o":1}