Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— И что он хотел?

— Хотел, чтоб комсомол помог, — сказал Шелепин. — Сказал, что с нового года американцы начинают передавать по радио на русском. Для молодёжи в первую очередь. Джаз, песни, речи. И что молодёжь будет слушать, особенно фронтовики, у кого приёмники трофейные, немецкие, с короткими волнами. Сказал, что надо знать, кто слушает. Не для того, чтоб брать, так и сказал: никого не трогать. Чтоб знать, с кем работу вести. Сказал, через комсомольские организации это проще всего, на местах всех знают. Велел подготовить указание по горкомам. Чтоб секретари первичных организаций сообщали, у кого есть приёмники с короткими волнами и кто по вечерам слушает. Сообщали наверх, ему лично, через меня.

Сталин ничего не сказал. Он сидел, держа в руке незажжённую трубку, и смотрел перед собой, в затылок шофёру, стриженый, с красной от мороза шеей, и молчал так долго, что Шелепин успел сосчитать фонари на набережной, мимо которых они проехали.

— Ты что ответил? — спросил он наконец.

— Сказал, что сделаю, товарищ Сталин. Что после Нового года подготовлю указание.

— Почему после Нового года?

— Потому что до Нового года секретари всё равно ничего не сделают, товарищ Сталин. У них отчёты, ёлки, собрания. — Шелепин помолчал. — И потому что хотел сперва вам сказать.

— Лаврентию Павловичу это не показалось странно? Что ты тянешь?

— Нет, товарищ Сталин. Он сказал: после Нового года, так после Нового года. Только чтоб ко второму числу указание было у него на столе.

Машина шла по набережной медленно. Шофёр держался правой стороны, у самого парапета, и мимо иногда проезжали другие машины, обгоняли, обдавали снежной пылью, уходили вперёд, мигая красными огоньками.

— Ещё что он спрашивал? — спросил Сталин.

Шелепин ответил не сразу.

— Спрашивал про вас, товарищ Сталин.

— Про меня?

— Не прямо. Между делом. Спросил, правда ли, что вы теперь в шесть уезжаете на дачу. Я сказал, что не знаю, я вас не вижу. Он сказал: да, правда, в шесть. И сказал, что это правильно, что вам надо отдыхать, что врачи давно советовали. Потом спросил, не знаю ли я, кто теперь к вам на дачу ездит по вечерам. Я сказал, что не знаю. Он кивнул и больше не спрашивал.

Сталин повернул голову и посмотрел на Шелепина. Посмотрел долго, внимательно, и в полутьме машины глаза его поблёскивали, когда на лицо падал свет от фонаря.

— Это ты зачем мне рассказал? Про дачу?

— Потому что вы спросили, что ещё, товарищ Сталин.

— Это верно, — сказал Сталин. — Я спросил.

Он опять стал смотреть в затылок шофёру. Власик впереди сидел не шевелясь, прямой, как на параде, и шея у него была красная, и не от мороза.

Машина свернула с набережной и пошла обратно, переулками, к Сретенке, мимо тёмных домов, мимо подворотен, откуда тянуло печным дымом.

— Слушай, — сказал Сталин. — Указание по горкомам ты подготовишь. Как велено. Ко второму числу у него на столе. Только напишешь его вот как. — Он помолчал. — Напишешь, что в связи с интересом молодёжи к радио горкомам организовать при первичных организациях радиокружки. Для демобилизованных в первую очередь. Чтоб фронтовики, у кого приёмники трофейные, учили молодых собирать и чинить, учили азбуку, связь. Радио нам нужно, радистов не хватает, пусть учатся. И чтоб секретари сообщали наверх, кто в этих кружках. Поимённо. Кто ведёт, кто ходит.

Шелепин смотрел на него.

— Так это ж совсем другое, товарищ Сталин.

— Другое, — сказал Сталин. — А по форме то же самое. Он просил знать, у кого приёмники. Вот ему списки, у кого приёмники. Все, кто с приёмниками, в кружках будут. Кто приёмник чинит, кто антенну вешает, всё будет в списках, по форме не придерёшься. Только это будут не слушатели, а кружковцы. — Сталин повертел трубку в пальцах. — Будет у него список на пятьдесят тысяч комсомольцев, которые паяют. Пусть читает.

Шелепин помолчал, и по лицу его, спокойному, незапоминающемуся, ничего нельзя было прочесть. Потом кивнул.

— Понял, товарищ Сталин.

— Копию указания в тетрадь. И то, что он тебе в следующий раз скажет, тоже в тетрадь. Всё, что спросит, особенно про меня. Даже если пустяк.

— Понял.

— И ещё. — Сталин повернулся к нему. — Если он тебя будет вызывать по ночам, ты езди. Не отказывайся. Приезжай, слушай, записывай. Ты ему нужен. Пусть думает, что нужен.

— Понял, товарищ Сталин.

Машина остановилась в тёмном переулке, у глухого забора, за которым угадывались какие-то сараи и чернела голая липа. Власик вылез, посмотрел в оба конца переулка, долго, внимательно, потом открыл заднюю дверцу.

— До вашего дома два квартала, товарищ Шелепин. Прямо и направо.

Шелепин надел шапку. Посмотрел на Сталина.

— Товарищ Сталин. Можно вопрос?

— Спрашивай.

— Американцы, когда начнут по радио. Мы глушить будем?

— Не будем, — сказал Сталин.

Шелепин помолчал.

— А Лаврентий Павлович знает?

— Знает. — Сталин вынул трубку изо рта. — При нём и решали. Иди, Александр Николаевич. Вера ждёт.

Шелепин вылез, и Власик закрыл за ним дверцу. Шелепин постоял на тротуаре, в снегу, пока машина не развернулась в тесном переулке, задев сугроб помятым крылом, и не уехала, и только потом пошёл. Прямо и направо, чуть припадая на левую ногу.

Власик молчал до самого Дорогомиловского моста. На мосту не выдержал и обернулся, положив руку на спинку сиденья.

— Товарищ Сталин. Я Сухова завтра к Лубянке поставлю? Посмотрит, кто с кем ездит.

— Не надо, — сказал Сталин.

— Товарищ Сталин…

— Не надо, Власик. — Сталин смотрел в окно, на тёмную реку внизу, на редкие огни на том берегу. — Если Сухова поставишь, завтра Лаврентий Павлович будет знать, что Сухов стоит. И будет знать, почему. Пусть ездит кто хочет с кем хочет. Нам не нужно, кто с кем. Нам нужно, что он спросит у мальчишки в следующий раз.

Власик отвернулся и стал смотреть вперёд, на дорогу.

Глава 4

Ханой

Шар стукнулся о борт, откатился и встал у самой лузы, покачался на краю и так и не упал.

— Не идёт, — сказал Яков.

— Вижу, что не идёт, — сказал Сталин. — Не подсказывай.

Бильярдная на Ближней была в конце коридора, небольшая, с одним окном в сад и с тяжёлым столом на резных ногах, привезённым ещё до войны откуда-то из подмосковной усадьбы. Лампа под зелёным абажуром горела над столом и днём, потому что окно выходило на ёлки и света давало мало, а зимой и того меньше. Сталин играл редко, а в последние годы почти совсем не играл, и шары у него шли вкривь, и он сердился, но не на шары и не на кий, а на руку, которая стала хуже слушаться и в последний момент, перед самым ударом, чуть вздрагивала.

В Кремль он в этот день не поехал. Накануне вернулся поздно, после поездки по городу, и Власик утром, ни у кого не спрашиваясь, позвонил Виноградову, а Виноградов позвонил Сталину и сказал своим мягким докторским голосом, что один день дома, без кабинета, не повредит даже товарищу Сталину. Сталин сперва хотел накричать, на обоих сразу, а потом подумал и не стал. Велел Поскрёбышеву перенести всё, что можно, а Молотову сказал приезжать к обеду, с тем, что у него есть, раз уж у него что-то есть.

Яков прицелился, долго, прищурив один глаз, ударил. Шар пошёл чисто, по прямой, и упал в лузу с глухим стуком.

— Где научился? — спросил Сталин.

— В академии. У нас в клубе стол, по вечерам играем. Теперь, когда отпускают в восемь, каждый вечер играем, очередь стоит.

— Вот, значит, на что люди время тратят, — сказал Сталин. — Я их по домам отпустил, а они в бильярд.

— Кто в бильярд, кто в кино, кто детей делать, — сказал Яков, натирая кий мелом. — У нас на курсе половина женатых. Говорят, к осени будет прибавление.

Сталин засмеялся, коротко, в усы, и положил кий на стол.

С улицы донёсся звук мотора, потом хлопнула дверца и послышались голоса у крыльца. Яков глянул в окно, отведя занавеску.

5
{"b":"982957","o":1}