— Вячеслав Михайлович.
— Ну вот и обед, — сказал Сталин.
Молотов вошёл в переднюю с трубкой карты под мышкой, длинной, свёрнутой в рулон, перевязанной бечёвкой, и держал её так, как держат ружьё на плече, прикладом назад, и Власик, принимавший у него пальто, покосился на рулон с подозрением.
— Это что? — спросил Сталин.
— Индокитай, — сказал Молотов. — Из Генштаба. Французская, трофейная. Своей у них нет, я спрашивал. Другой во всей Москве, кажется, нету.
— Разденься сначала. Потом Индокитай.
Обедали вчетвером, с Яковом и Юлей, в маленькой столовой, где было теплее, чем в большой. Галя обедала раньше, с няней, и теперь сидела в детской, где у неё были гости: дочка коменданта, и они вдвоём наряжали куклу к Новому году в платье из лоскутков. Из детской то и дело доносился спор, кому держать куклу, а кому шить, и Юля два раза вставала из-за стола и уходила мирить, и возвращалась, качая головой.
За обедом о делах не говорили. Молотов рассказывал, что у них в доме на Грановского дети, с тех пор как отцы стали приходить в восемь, ложатся спать на час позже, потому что не хотят отпускать отцов, и что в садике жалуются: по утрам все сонные, воспитательницы не могут добудиться. Сталин сказал, что это пройдёт, привыкнут. Валя подала суп, потом котлеты с гречкой, потом компот из сушёных яблок, и Молотов, который обычно ел мало и равнодушно, будто по обязанности, съел две котлеты и попросил добавки компота.
— Ты что, не завтракал? — спросил Сталин.
— Завтракал. — Молотов подумал, держа стакан. — Я, знаешь, с тех пор как ночью сплю, есть стал больше. Полина говорит, растолстею.
— Растолстеешь, — согласился Сталин. — Все растолстеют. Пусть. Худые мы уже были.
После обеда пошли в бильярдную, потому что стол там был самый большой в доме. Молотов развязал бечёвку, долго распутывая узел, и раскатал карту по зелёному сукну, и Яков прижал углы шарами, чтоб не сворачивалась. Карта была подробная, цветная, с горами, реками, дорогами, с французскими названиями мелким шрифтом, с какими-то пометками карандашом на полях, сделанными ещё прежним, французским хозяином, и на зелёном сукне она лежала, как лужайка на лужайке.
Молотов наклонился над картой, отыскивая нужное, и водил по ней пальцем, шевеля губами.
— Вот, — сказал он и ткнул пальцем. — Ханой. На севере. Здесь дельта, Красная река. А это Хайфон, порт. Всё это у них называется Тонкин. А это, — он повёл палец вниз, вдоль длинного узкого берега, изогнутого, как коромысло, — Аннам. А это, внизу, Кохинхина. Сайгон.
Сталин смотрел на карту, опершись обеими руками о борт стола. Ханой был чёрным кружком, а вокруг лежали рисовые поля, обозначенные мелкими синими чёрточками, частыми, как штриховка, и дальше горы, коричневые, в складках, до самого края листа.
— Ну, рассказывай.
— Девятнадцатого вечером, — сказал Молотов, — вьетнамцы напали на французов в Ханое. Разом, по всему городу. Сперва взорвали электростанцию, и город остался без света. Потом всю ночь стреляли. Французы держатся. Вьетнамцы через несколько дней отошли из города в деревни и в горы, вот сюда, на север и на запад. Французы объявили, что это мятеж и что через месяц они его подавят. Наш человек в Париже пишет, что месяцем не обойдётся.
— Почему?
— Солдат у них мало. Тысяч пятьдесят, и те раскиданы от Ханоя до Сайгона. Подкрепления везти морем, месяц пути. А в Париже сейчас правительство временное, на месяц, пока не выберут президента. Пока выберут, пока соберут новое, пока решат, сколько посылать, пройдёт полгода.
Яков, стоявший у окна, подошёл к столу и наклонился над картой рядом с отцом, так что они почти касались плечами.
— А горы там какие? — спросил он.
Молотов поглядел на него поверх пенсне.
— Высокие, Яков Иосифович. Лес. Дорог почти нет. Я сам не был, но французы пишут, что там можно неделю идти и не увидеть ни одной деревни.
— Тогда не подавят, — сказал Яков.
Сталин посмотрел на сына, сбоку, не поворачивая головы.
— Это тебе в академии объяснили?
— И в академии, — сказал Яков. — Нам этой осенью разбирали, как немцы за партизанами по белорусским лесам гонялись. Полгода гонялись за отрядом в триста человек, а у немцев было всё: и танки, и самолёты, и собаки. И не выбили. А там лес против белорусского, наверно, в десять раз гуще. И жара. Французы там сгниют, пока их найдут.
Молотов ничего не сказал, но посмотрел на Якова внимательно, дольше, чем смотрел обычно.
— Кто у вьетнамцев главный? — спросил Сталин.
— Хо Ши Мин.
— Кто такой?
Молотов ответил не сразу. Он снова смотрел на карту, на чёрный кружок Ханоя.
— Ты его видел, я думаю, — сказал он. — Он в Коминтерне был. В двадцатых годах и потом, в тридцатых, наездами. Тогда его звали Нгуен Ай Куок. Худой, маленький, с бородкой. Кашлял всё время, у него лёгкие были плохие. Жил в «Люксе», на Горького, в комнатке на четвёртом этаже, и всё время что-то писал. Мы его считали больше французом, чем коммунистом: он в Париже жил долго и по-французски говорил лучше, чем по-русски. Хотя по-русски тоже говорил. — Молотов помолчал. — Он нам писал в прошлом году. Дважды. Просил признать его республику. Мы не ответили.
— Почему не ответили?
— Потому что Индокитай французский. А Франция в их половине. Мы так договаривались.
— Договаривались, — сказал Сталин.
Он отошёл от стола к окну и встал там, заложив руки за спину. За окном, в саду, дворник чистил дорожку, ту, что шла к бане, и снег из-под его лопаты летел широко, ровно и ложился валом.
Он пытался вспомнить. Не звал, как не звал уже давно, а пытался, как вспоминают фамилию, которая вертится на языке. Индокитай. Французы. Ханой. Что-то там было, должно было быть. Но не отзывалось ничего. Только одно, другое, позже, и не про французов: вертолёты над зелёным, много, низко, и зелёное горит, и солдаты в касках, обтянутых тканью, бредут по пояс в воде, подняв над головой винтовки. Американские солдаты. И слово: Сайгон. И ещё: это было долго, лет десять, и американцы проиграли. Это он помнил твёрдо. Когда это было, помнил хуже. Не скоро. Лет через двадцать. Может, больше.
Через двадцать лет ему было бы под девяносто.
Он повернулся от окна.
— Французы проиграют, — сказал он.
— Думаешь? — спросил Молотов.
— Яков прав. Не сразу. Лет через пять, через восемь. Будут посылать солдат, солдаты будут там гнить, а дома будут спрашивать, зачем. А когда французы уйдут, на их место придут американцы. И тоже завязнут.
— Американцы-то зачем туда полезут?
— Затем, что если французы уйдут, а никто не придёт, то придёт Мао. — Сталин вернулся к столу и провёл пальцем по верхнему краю карты, там, где зелёное упиралось в горы, а горы уходили за обрез. — Вот тут Китай. Граница. Мао сейчас с Чаном дерётся на севере, до этих гор ему далеко. А когда он Чана добьёт, а он добьёт, то выйдет сюда. И Хо Ши Мину будет откуда брать оружие. Американцы испугаются, что тут всё покраснеет, и полезут.
Яков смотрел на отца. Молотов смотрел на карту, на то место, где кончался палец.
— Признавать будем? — спросил Молотов. — Его республику?
— Нет, — сказал Сталин. — Договор есть договор. Мы им сказали: запад ваш, со всем, что у запада на привязи. Индокитай у Франции на привязи, значит, их. Полезем туда, они скажут, что мы договор ломаем, и будут правы. А нам с ними ещё жить.
— Значит, ничего?
— Ничего. В газете дай, что французы воюют во Вьетнаме. Коротко, как ТАСС даёт. Где, сколько, кто. Без нашего мнения. Пусть люди читают, что в их половине тоже не гладко.
— А Хо Ши Мину?
— А Хо Ши Мину ничего не отвечай. Пусть держится. Он держаться умеет, раз двадцать лет у нас по гостиницам кашлял. — Сталин помолчал. — А когда Мао до этих гор дойдёт, пусть сам ему помогает, если захочет. Это уже будет не наше дело. Это будет дело двух соседей.
Молотов кивнул. Яков снял с углов шары, и карта, освободившись, сама начала сворачиваться, с шорохом, от краёв к середине, и Молотов поймал её, и они с Яковом стали скатывать её обратно в рулон, и она не хотела скатываться ровно, топорщилась, вылезала концами то с одной стороны, то с другой, и Молотов сердито дёргал её за край, как дёргают упрямую скатерть.