Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Так точно.

— Я про неё зимой на совещании говорил. Каганович мне сказал, что дуб в степи не растёт.

Лукьянов хмыкнул в бороду, коротко, презрительно.

— Пусть съездит, — сказал он. — Я ему покажу.

Директором школы оказалась женщина, полная, немолодая, в пальто, подпоясанном ремнём, как шинель, с голосом, от которого замирали даже вороны на краю оврага. Узнав, кто приехал, она побелела, потом покраснела, потом хотела было строить детей на линейку и уже набрала воздуху, но Сталин сказал «не надо», и она выдохнула и осталась стоять, не зная, что делать с руками.

Дети уже знали. Узнали сразу, все, будто по проводу, и ряды вдоль бечёвки сломались, и вокруг машины, вокруг Сталина, вокруг Светланы в лётной куртке сбилась толпа, тесная, гомонящая, с лопатами и вёдрами, и учителя бегали вокруг и ничего не могли поделать.

— Тихо! — сказала директорша тем самым голосом, и стало тихо.

Сталин оглядел детей. Ближе всех стояли двое мальчишек, подростки, один повыше, другой пониже, оба в одинаковых ватниках, перешитых, видно, из одного взрослого, оба с лопатами, и тот, что повыше, смотрел на Сталина во все глаза, а тот, что пониже, смотрел на Светлану, на её куртку, на значок на куртке.

— Вы откуда? — спросил Сталин.

— Отсюда, — сказал высокий и показал лопатой на новый дом. — Со второго этажа.

— Новосёлы?

— С Нового года.

— А мать ваша не та, что в газете? С кошкой?

Мальчишки переглянулись. Высокий покраснел, а тот, что пониже, перестал смотреть на Светланину куртку и сказал быстро, звонко, на всё поле:

— Та самая! А кошка Фроська! Её американцы по радио на Лубянку отправили, а она дома сидит! Вон, на кирпичах!

Кругом засмеялись, и дети, и учителя, и директорша, прикрыв рот ладонью, и Власик, отвернувшись, и Лукьянов в бороду. Сталин посмотрел, куда показывал мальчишка, на кучу битого кирпича, где серая кошка всё ещё умывалась, не обращая ни на кого внимания.

— Хорошо сидит, — сказал он. — Передайте матери, что я рад. И Фроське тоже.

Сажать он решил сам, и решил это, видно, ещё в машине, потому что никого не спросил.

Лукьянов отвёл ему место в начале полосы, у самой бровки оврага, там, где бечёвка поворачивала от оврага в поле, и сам выкопал ямку, быстро, двумя движениями, в мягкой чёрной земле, и сам дал прут, дубок, из своей связки, выбрав, перебрав с десяток. Сталин взял его и присел над ямкой, на корточки, тяжело, опираясь рукой о колено. Светлана стояла рядом.

Он опустил корень в ямку, придерживая прут пальцами, как держат свечу. Корень был длинный и не помещался. Лукьянов, не говоря ни слова, присел с другой стороны и углубил ямку пальцами, и корень ушёл вниз, весь, до шейки.

— Теперь землю, — сказал Лукьянов. — Руками. И прижать. Чтоб воздуха у корня не было.

Сталин стал сгребать землю ладонью, одной, потому что второй держал прут, и земля была холодная, влажная, жирная, и липла к пальцам. Сгребать было неудобно, и он сгребал медленно, и вдруг почувствовал, что дышать стало трудно, что воздуха не хватает, как тогда, в августе, на лестнице, и остановился. Посидел. Светлана, ничего не говоря, присела рядом с ним на корточки, прямо в своей лётной куртке, на мокрую землю, и стала сгребать землю вместе с ним, обеими руками, быстро, и прижимать её вокруг прута, и через полминуты всё было сделано.

Сталин посидел ещё, переводя дыхание. Потом встал, опираясь о Светланино плечо, медленно, и выпрямился. Никто вокруг ничего не заметил, или все сделали вид, что не заметили.

Тот, что пониже, из двух братьев, уже стоял рядом с полным ведром, держа его обеими руками, и вода в ведре плескалась. Лукьянов кивнул ему, и мальчишка вылил ведро под прут, медленно, как показывали, чтобы не размыть землю, и вода ушла в землю вся, сразу, и на поверхности осталось только тёмное пятно.

— Бирку надо, — сказала директорша, подходя. — У нас на каждом дереве бирка. Чей класс, чья фамилия. Чтоб знали, кто ходит. — Она замялась. — А тут как писать, товарищ Сталин?

Сталин посмотрел на прут, на мальчишку с пустым ведром, на его брата с лопатой.

— Вы какой класс?

— Седьмой, — сказал высокий. — Оба. Он второй год сидит, — и кивнул на брата, и брат толкнул его локтем.

— Вот и пишите: седьмой класс. И их фамилию. Они рядом живут, им и ходить. — Сталин вытер руку о платок, который подала Светлана. — Летом поливать. Козу не пускать. Траву полоть. Осенью я спрошу.

— Кого спросите? — спросил младший.

— Тебя, — сказал Сталин.

Уезжали, когда солнце перевалило за полдень и над полем поднялся пар, лёгкий, белёсый, и запахло нагретой землёй. Ряды вдоль бечёвки снова выстроились, и дети снова копали, и учителя снова кричали, и директорша снова говорила своим голосом, и вороны на краю оврага снова замирали. Машину провожали только самые маленькие, которым работы не хватило, и они бежали за ней по дороге, пока не отстали.

Светлана в машине сразу заснула, привалившись к отцовскому плечу, и он не стал её будить. Руки у неё были в земле, под ногтями чёрная кайма, и на куртке, на коленях, два мокрых пятна.

А Лукьянов остался на поле до вечера. Когда школьники ушли, он прошёл всю полосу из конца в конец, вдоль бечёвки, медленно, нагибаясь к каждому пруту, и где прут сидел криво, поправлял, а где земля у корня лежала неплотно, придавливал сапогом. У первого дубка, у самой бровки оврага, где на колышке уже висела фанерная бирка с чернильной надписью «7 кл. Лапшины», он постоял подольше, потом присел, пощупал землю у корня пальцами, нашёл, что прижато плотно и полито хорошо, и пошёл дальше, к следующему.

Глава 21

Тында

Полосу в Тынде Жуков увидел сверху задолго до посадки, и первое, что он о ней подумал, было: хорошая полоса. Она лежала на речной террасе, над поймой, длинная, прямая, отсыпанная гравием и укатанная, с белыми щитами по краям, с полосатым конусом на шесте, с будкой радиостанции у торца, и рядом, в стороне, на расчищенной площадке, стояли самолёты, рядком, крыло к крылу, и Жуков, пока самолёт заходил на посадку, по привычке их сосчитал. Одиннадцать. Два транспортных, остальные маленькие, связные, на лыжах и на колёсах вперемешку, потому что весна здесь только начиналась и где-то ещё садились на снег, а где-то уже на землю.

Вокруг, сколько хватало глаз, лежала тайга. Сопки, одна за другой, тёмные от лиственницы, ещё голой, с белыми пятнами снега на северных склонах и в распадках. Река внизу стояла во льду, серая, вздувшаяся, с жёлтыми промоинами у берегов. А по берегу реки, вдоль террасы, тянулся посёлок, которого полгода назад не было: бараки, ровными рядами, длинные, приземистые, с дымом из труб, склады, мастерские, водонапорная башня, срубленная из брёвен, и баня, большая, с высокой трубой, из которой валил пар.

Самолёт сел мягко, почти без толчка. Жуков вылез первым и, ещё стоя на лесенке, увидел Берию.

Берия стоял у края полосы, один, в стороне от встречающих, в длинном кожаном пальто и в шляпе, и держал руки в карманах. Лицо у него было спокойное, и на левой скуле, под пенсне, ещё темнело пятно, уже почти сошедшее.

— Георгий Константинович, — сказал он, подходя. — С прибытием.

— Лаврентий Павлович. — Жуков пожал протянутую руку. — Не знал, что вы здесь.

— Я сказал товарищу Сталину, что встречу. — Берия улыбнулся, коротко. — Прилетел вчера. На три дня, под вас.

Показывал он всё сам, и показывал так, как Жуков не ожидал. Не вёл по заранее назначенному кругу, не подсовывал образцовый барак и образцовую кухню. В первое же утро, за завтраком, положил перед Жуковым план посёлка, нарисованный от руки, со всеми бараками, пронумерованными, и сказал:

— Выбирайте, Георгий Константинович. Любой. Я вас туда отвезу, а куда, узнаю вместе с вами.

Жуков посмотрел на него поверх плана, потом ткнул пальцем, не глядя.

— Этот.

— Сорок первый, — сказал Берия. — Поехали.

Сорок первый барак стоял на самом краю посёлка, у леса, последним в ряду, и до него было с полверсты по грязи. Утро было холодное, ясное, с морозцем, и грязь под ногами ещё держала, хрустела ледком, но к полудню, Жуков это знал, она раскиснет и будет по колено. В бараке было тепло, даже жарко. Две печки, железные, обложенные камнем, дежурный у каждой, японец, маленький, щуплый, в стёганых штанах и в нашей ушанке, вскочивший при виде начальства и застывший. Нары в два яруса, на нарах матрацы, одеяла, сложенные одинаково, углом, по-японски, как кладут в казарме. У стены, на полке, ряд мисок, деревянных, и в каждой ложка. Пахло дымом, сырой одеждой, рисом и ещё чем-то, Жуков не сразу понял чем. Потом понял: хвоей. В углу стоял бак, и в баке был хвойный отвар, тёмно-зелёный, горький на запах.

33
{"b":"982957","o":1}