Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Тогда, сэр, либо у них никого нет, либо их человек умнее нас, и прочитал, что документ поддельный.

— А если их человек умнее нас, его можно поймать?

Керриган помолчал.

— Можно, сэр. Если он ошибётся. Если нет, то нет.

Полковник подписал.

Варианты документа Керриган составил сам, за два вечера, у себя в кабинете, при закрытой двери, и сам перепечатал их на старой машинке из сейфа, а не в машинном бюро.

Он запер варианты в сейф до понедельника.

В пятницу вечером, проходя по коридору к лестнице, он встретил Обухова. Тот уходил, как всегда, последним, в своём старом костюме, с зонтом, хотя дождя не было уже неделю, и, поравнявшись с Керриганом, слегка поклонился, по-японски, как кланялись здесь все, кто прожил в Азии дольше, чем в Европе.

— Добрый вечер, майор.

— Добрый вечер, мистер Обухов. Как здоровье жены?

Обухов ответил не сразу.

— Спасибо, майор. По-разному. Сейчас немного лучше.

Он ещё раз поклонился и пошёл вниз по лестнице, держась за перила, медленно, как ходят люди, у которых болят колени. Керриган проводил его взглядом до поворота.

Глава 32

Довод

Лиственницу с Ангары американцы хотели считать поделочным лесом: пошлина на поделочный у них была вдвое выше, а обижать своих лесопромышленников перед конгрессом никто в Вашингтоне не хотел. Спорили об этом третью неделю.

Переговоры шли в особняке на Спиридоновке, о пошлинах на круглый лес и на пиловочник, и шли тяжело, с цифрами, с таблицами, с переводом каждой таблицы туда и обратно. С американской стороны их вёл Хаскелл, торговый советник посольства, с нашей заместитель наркома внешней торговли, и Молотов на них не бывал ни разу. В середине августа, в понедельник, американское посольство через протокольный отдел попросило, чтобы на заключительном заседании, в среду, присутствовал нарком. Просьба была необычная, по такому делу наркомов не зовут, и в протокольном отделе её сначала хотели отклонить. Молотов, когда ему доложили, сказал, что придёт.

Пришёл он к одиннадцати, сел не во главе стола, а сбоку, у окна, и всё заседание молчал. Говорили заместитель и Хаскелл, всё о той же лиственнице, и Хаскелл, который за три недели выучил про лиственницу больше, чем знал за всю жизнь, доказывал, что лиственница, раз она идёт на шпалы, есть поделочный лес, а заместитель доказывал, что раз она идёт брёвнами, то круглый. Переводчики работали в обе стороны, хотя Хаскелл говорил по-русски не хуже переводчика и иногда поправлял его, извинившись.

В перерыве подали чай. Хаскелл взял чашку, постоял у стола, потом подошёл к окну, к Молотову, один. Переводчики остались у стола.

— Господин Молотов, — сказал он по-русски, негромко. — Мне поручено передать вам устно, не для записи, следующее.

Говорил он ровно, тем голосом, каким говорят о погоде, и смотрел при этом не на Молотова, а в окно, на липы в саду. Что в Вашингтоне внимательно наблюдают за положением на корейской черте. И что если корейская армия перейдёт черту, Вашингтон будет считать, что её перешла Москва.

Молотов выслушал, глядя туда же, на липы.

— Это всё?

— Всё, господин Молотов.

— Я передам, — сказал Молотов.

Они постояли ещё немного у окна. Хаскелл допил чай. Потом сказал, уже другим голосом, обыкновенным, что лиственница, по его мнению, всё-таки поделочный лес, и Молотов ответил, что по его мнению круглый, и они вернулись к столу, к пиловочнику.

Вечером он приехал в Кремль. Василевский был уже там. У Сталина на столе, справа, лежала тонкая папка с шифровками из Пхеньяна, за июль и август, и Василевский принёс ещё одну, последнюю, утреннюю.

Сталин выслушал Молотова до конца, не перебивая.

— Между пошлинами, — сказал он.

— Между кругляком и пиловочником.

— Хорошо выбрал место. — Сталин взял папку с шифровками и положил перед собой. — Значит, они видят то же, что и мы. Александр Михайлович, что там у Лебедева сегодня?

Василевский доложил. Ночные марши идут с июля, каждую ночь, по очереди всеми дивизиями. За шесть недель корейцы научились многому. Полк выходит в сумерки, без огней, и к рассвету стоит в другой долине, окопавшись, а днём его не видно. Лебедев сам ездил смотреть, дважды, и пишет, что выучка хорошая. Дожди кончились, но Ким приказал марши не прекращать: осенью ночи длиннее.

— Зенитки пришли?

— Пришли, товарищ Сталин. Стоят вокруг Пхеньяна. Корейцы учатся. Ким благодарит.

— Ким благодарит, — повторил Сталин.

Он открыл папку, нашёл одну шифровку, июньскую, ту, где Лебедев писал, что Ким расценивает переброску как признак слабости американцев на земле, и подержал её, не читая. Потом закрыл папку.

— Что скажешь? — спросил он Василевского. — Как военный.

— Как военный, товарищ Сталин, скажу, что так готовят не оборону. Обороне ночные марши ни к чему, она сидит на месте. Так готовят наступление, которое должно пройти под чужой авиацией. Выйти ночью, за одну ночь пройти черту и к утру быть уже за ней, в долинах, у порта, вперемешку с американцами. Тогда бомбить будет нельзя. Своих побьют.

— Когда?

— Не знаю, товарищ Сталин. К осени он будет готов. А решать будет сам.

Молотов, сидевший у края стола, снял пенсне.

— Вызвать его сюда, — сказал он. — Пусть объяснит.

— Вызовем, — сказал Сталин. — Приедет. Выслушает. Пообещает. Уедет и будет делать своё. Он же не дурак, Вячеслав. Он не скажет нам, что готовится. Он скажет, что учит армию воевать ночью, потому что мы сами прислали ему снимки самолётов. И будет прав.

Он встал и прошёлся до окна.

— На чём ходят его полки ночью? — спросил он, не оборачиваясь.

— На наших машинах, товарищ Сталин, — ответил Василевский. — Бензин наш. Снаряды наши, патроны наши. Своего у него ничего нет, кроме риса.

— Вот, — сказал Сталин. — Вот и всё.

Он вернулся к столу.

— Ким сам приказал склады рассредоточить. Чтобы с воздуха не накрыли. Правильно приказал. Помоги ему, Александр Михайлович. Пусть наши тыловики возьмут эти склады под себя. Горючее и боеприпасы. Наш учёт, наша охрана, наши кладовщики. Для сохранности от авиации, так и скажите. На учёбу выдавать по норме, сколько нужно на учёбу, помесячно, без отказа. А сверх нормы ни литра без моей подписи.

Василевский записывал.

— Он поймёт, — сказал Молотов.

— Поймёт. И спорить ему будет не о чем. Он сам велел беречь склады от авиации.

— А американцам что ответить?

Сталин подумал.

— Ничего письменно. Устно, тем же голосом, в том же перерыве. Что Москва услышала. Что со своей стороны черту никто не перейдёт. И что Москва рассчитывает, что и с той стороны её никто не перейдёт. Больше ни слова.

Молотов кивнул.

— И ещё одно. — Сталин повернулся к Василевскому. — То, что Вашингтон нам сказал, Лебедев пусть передаст Киму. Дословно. Что если он перейдёт черту, американцы будут считать, что её перешла Москва. И пусть добавит от меня: Москва черту переходить не собирается. Значит, если Ким пойдёт, он пойдёт один. Против двух дивизий он, может, и пойдёт один. А против того, что прилетит из Японии на второй день, пусть сам считает.

— Это ему не понравится, — сказал Василевский.

— Ему и не должно нравиться. Ему должно быть понятно.

Он положил папку с шифровками на край стола, к тем бумагам, что уходили.

Оставалась ещё одна телеграмма, из Тынды, пришедшая днём. Сталин прочитал её вслух. Берия докладывал, что три зенитных полка прибыли, размещены в Тынде и на Амурской базе, что командир назначенный хороший, из фронтовых, и что взаимодействие налажено. Благодарил за заботу о строительстве. И просил, дополнительно, выделить Главному управлению два транспортных самолёта для перевозки людей и грузов, так как зимник до ноября закрыт, а речных судов не хватает.

— Самолёты дать, — сказал Сталин.

— Понял он, — сказал Молотов.

— Понял, — согласился Сталин. — И не обиделся. Взял, что дали, и попросил другое.

49
{"b":"982957","o":1}