Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Вышло не девять человек, а двадцать три. Так выходило всегда. Документ печатали две машинистки, оба черновика и чистовик. Его регистрировал клерк в секретной части. Девять экземпляров развозили курьеры, трое, по разным адресам. Получатели расписывались сами, но читали за них и с ними: в штабе воздушных сил в Футю экземпляр прочитал командующий и два его офицера, в разведывательном отделе экземпляр лёг к начальнику отдела, а от него на два дня в русскую секцию, потому что русской секции нужно было знать, что именно американские самолёты должны показать русским, чтобы понимать, что искать в русском радиоэфире. В отделе политического советника экземпляр читали трое. Ещё один экземпляр ушёл в Вашингтон, и Вашингтон Керриган из списка вычеркнул, потому что Вашингтон просил проверить Токио.

Двадцать три человека. Из них девятнадцать военных, американцев, офицеров и сержантов. Четверо гражданских.

Гражданских Керриган выписал на отдельный лист.

Клерк секретной части, вдова лётчика. Сотрудник отдела политического советника, бывший преподаватель японского. Сержант-машинист из японской семьи в Калифорнии, которую всю войну продержали в лагере, его Керриган вписал сюда же, хоть тот и носил форму. И Николай Обухов, переводчик русской секции разведывательного отдела. Нанят на месте.

Керриган долго смотрел на последнюю фамилию.

Обухова он знал в лицо, как знал в лицо всех, кто работал в здании. Пожилой, лет шестидесяти, седой, худой, очень прямой, в аккуратном старом костюме, с привычкой носить зонт в любую погоду. Харбинец. До войны служил на Китайско-Восточной дороге, потом у японцев в Маньчжурии, переводчиком, потом, когда пришли русские, бежал через Корею в Японию, без вещей, с женой, и с тех пор работал у американцев. Переводил русские газеты, русские передачи, русские письма, которые находили у пленных, и последние полгода расшифрованный радиообмен русской группы войск на Хоккайдо. Читал документ два дня, в русской секции, по служебной необходимости. Проверку при найме прошёл. Рекомендацию дал белоэмигрантский комитет в Иокогаме. Жена болела.

Керриган отложил лист.

В понедельник он начал с журналов.

Журнал входа в здание показывал, кто когда пришёл и ушёл. Журнал секретной части показывал, кто когда брал документы. Журнал русской секции показывал, кто когда что переводил. Керриган сидел над ними три дня, выписывал, сверял, чертил таблицу на миллиметровой бумаге, по дням, с апреля по июнь. Ничего не выходило. Трое из четверых приходили и уходили вовремя, отгулы и командировки были подписаны. Обухов приходил раньше всех, в половине восьмого, уходил позже всех и раз в неделю, по средам, уходил на час раньше: возил жену в больницу, в госпиталь при американской миссии, где её лечили бесплатно, потому что муж работал при командовании.

Керриган проверил госпиталь. Жену Обухова там действительно лечили. По средам. Диагноз был плохой.

Тогда он сделал то, что делают, когда журналы молчат: поставил за всеми четырьмя наблюдение. Не плотное, на плотное у отдела не было людей, а такое, какое было: по одному человеку на каждого, на две недели, утром и вечером, от здания до дома и обратно, и в выходные.

Наблюдение тоже ничего не дало.

Вдова играла по вечерам в бридж. Преподаватель скупал старые книги у букинистов на Канда. Сержант ездил в Иокогаму к найденной после войны родне. Обухов из здания шёл домой, в Мэгуро, в две комнаты над прачечной, по выходным водил жену гулять в сад при храме, медленно, под руку, и по воскресеньям ходил в русскую церковь, где пел в хоре.

— В церкви? — спросил Керриган у своего человека.

— В церкви, сэр. Там поп из Харбина и человек тридцать прихожан. Все старые. Поют по-русски.

— Он там с кем-нибудь разговаривает?

— Со всеми, сэр. После службы они пьют чай во дворе. Я стоял у ворот, ближе не подойти, там все друг друга знают.

Керриган записал: церковь, тридцать человек, чай.

В следующее воскресенье он пошёл туда сам.

Церковь стояла в глубине квартала, за деревянным забором, маленькая, переделанная из японского дома: на коньке крыши кто-то поставил луковку, обитую жестью, и крест над ней был сварен из водопроводных труб. Во дворе росли две старые сосны. Керриган пришёл к середине службы, в штатском, встал у самой двери, сзади, и на него никто не обернулся, кроме старухи в чёрном платке, которая посмотрела на его ботинки и отвернулась.

Внутри было тесно и душно, пахло воском и чем-то сладким, горелым. Свечей было много, тонких, жёлтых, и они горели перед иконами, тёмными, в окладах из фольги. Священник, старый, с седой бородой до пояса, служил негромко, и голос у него был слабый, и Керриган не понимал ни слова. Людей было человек тридцать, как и говорили, все пожилые, мужчины по правую руку, женщины по левую, и все стояли, сидеть было не на чем, кроме двух скамеек у стены.

На одной из скамеек сидела жена Обухова. Керриган узнал её по фотографии из госпитальной карточки: маленькая, очень худая, в сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, хотя было тепло. Она сидела прямо и держала в руках свечку, не зажжённую.

Хор стоял слева, на возвышении из досок, пять человек, и Обухов стоял вторым с краю. Пели они без органа, без всего, одними голосами, и пели плохо, Керриган слышал это даже сам: кто-то вступал раньше, кто-то фальшивил. Но был один голос, низкий, ровный, который держал всех, и Керриган, прислушавшись, понял, что это Обухов. Пел он с закрытыми глазами, чуть откинув голову, и лицо у него было не такое, как в здании, в коридоре, у лестницы. Другое.

После службы Керриган вышел первым и встал у ворот, за соснами. Прихожане выходили по одному, крестились на крыльце, кланялись друг другу. Во дворе на столе под навесом стоял самовар, медный, начищенный, и женщины разливали чай в разные чашки, японские и европейские. Обухов вывел жену под руку, усадил на скамейку у стола, принёс ей чашку, потом вторую себе, сел рядом, и они пили чай молча, а к ним подходили, и Обухов вставал каждый раз, кланялся и снова садился.

Ни с кем он не говорил дольше минуты. Ничего ни у кого не брал и ничего никому не давал. Через полчаса он помог жене встать, и они пошли к воротам, мимо Керригана, и Обухов, поравнявшись с ним, посмотрел на него, узнал или не узнал, Керриган так и не понял, и чуть наклонил голову, как здороваются с незнакомым человеком.

Вечером Керриган дописал в своей записи против фамилии Обухова одно слово: «Церковь», и вычеркнул его.

В конце второй недели он пошёл к своему начальнику, полковнику, и доложил. Доложил всё, что было, то есть ничего. Двадцать три человека, из них четверо гражданских, ни за одним ничего не замечено. Журналы чистые. Документ мог уйти через любого из двадцати трёх, а мог и вовсе не уходить, а русские могли просто догадаться.

— Вашингтон в это поверит? — спросил полковник.

— Вашингтон не поверит, сэр. Вашингтон уже не верит, иначе бы не просил.

— Что предлагаете?

Керриган предложил то, что обдумывал последние три дня. Подготовить новый документ. Настоящий по виду, с грифом, с подписью начальника штаба, о предстоящем усилении группы на Мисаве: ещё столько-то машин, такого-то числа, вот такие-то меры. И подготовить его в трёх вариантах. Три варианта отличаются одним: куда пойдёт усиление. В одном Мисава. В другом Итадзукэ, на Кюсю, напротив Кореи. В третьем Ёкота, под Токио. Каждый вариант пустить по своей цепочке, так, чтобы до каждой из подозреваемых групп дошёл только один. Русская секция получит свой, отдел политического советника свой, секретная часть и машинное бюро свой. А потом смотреть, куда русские обратят внимание. Их пароходы, их радиоразведка, их самолёты вдоль пролива. Если в следующие недели русский пароход пойдёт мимо Итадзукэ, значит, документ ушёл через ту цепочку, где был Итадзукэ.

Полковник слушал, глядя в окно.

— Это займёт месяц, — сказал он.

— Месяц или два, сэр.

— А если русские ни на что не обратят внимания?

48
{"b":"982957","o":1}