Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— А помещики?

— Помещики промолчат, — сказал Гладков. — У американцев за проливом тоже землю делят, слыхали? Только медленно, с комиссиями, с выкупом. Наши помещики это знают. Им проще отдать нам сразу и с поклоном, чем ждать, пока свои же арендаторы им амбары подожгут.

Яков сложил приказ и спрятал в планшет.

— А вы что хотите от меня, товарищ генерал? — спросил Яков.

— Чтоб я этим не занимался, — сказал Гладков. — Я солдат. Мне войска держать. А это вот всё, рис, помещики, паромы, губернатор, это вам. Не знаю, как вы будете, но мне легче будет.

Ему отвели кабинет в бывшем здании префектуры, на втором этаже, с окном на улицу, с японским столом, низким, за которым надо было сидеть на коленях, и с русским, принесённым откуда-то из казармы, за которым можно было сидеть на стуле. Японский стол Яков велел не уносить. Отвели и комнату под жильё, в особняке, где до того жил японский губернатор, большую, с верандой и садом, с карликовыми соснами в каменных чашах. Яков посмотрел на сосны, на веранду, поблагодарил и попросил комнату поменьше, в том же здании, где кабинет, на третьем этаже, где раньше жили сторожа.

Переводчиком к нему приставили того самого лейтенанта-япониста, ленинградца, что неделю назад переводил Жукову у почты. Звали его Гавриловым, он был молод, худ, в очках, до войны кончил три курса восточного факультета, потом ушёл на фронт, потом его нашли и вернули к языку, и по-японски он говорил так, что японцы, слушая его, сначала пугались, а потом начинали улыбаться.

— Товарищ майор, — сказал Гаврилов в первый же вечер, когда они вдвоём сидели в кабинете над картой острова, — тут к вам с утра губернатор придёт. Представляться. Он вам будет кланяться. Низко. Вы на это не смотрите, у них так положено.

— А мне что делать?

— Тоже поклониться. Не так низко. Головой. Он поймёт.

— А если не поклонюсь?

Гаврилов подумал.

— Тогда он решит, что его повесят, — сказал он. — Он с осени этого ждёт.

Яков усмехнулся.

Губернатор пришёл утром, маленький, сухой, седой, в тёмном европейском костюме, сидевшем на нём мешком, с папкой под мышкой. Поклонился в дверях, низко, в пояс, и замер так, не разгибаясь. Яков встал из-за стола, вышел к нему навстречу и поклонился тоже, головой, коротко, как учил Гаврилов. Губернатор разогнулся и посмотрел на него снизу вверх, внимательно, будто проверял, не померещилось ли.

Говорили они два часа. Губернатор раскрывал свою папку и показывал бумаги: сколько риса в амбарах, сколько угля на складах, сколько людей приплыло с Сахалина и где их селить, сколько школ работает и сколько учителей, сколько больных в больницах и сколько лекарств. Говорил он тихо, ровно, глядя в бумаги, и Гаврилов переводил так же тихо и ровно, и Яков слушал, и спрашивал, и записывал в тетрадь.

Под конец губернатор закрыл папку и сказал что-то, уже не глядя в бумаги, а глядя на Якова.

— Он спрашивает, — перевёл Гаврилов, — правда ли, что вы сын.

— Правда, — сказал Яков.

Губернатор помолчал. Потом сказал ещё что-то, медленно, подбирая слова.

— Он говорит, — перевёл Гаврилов, — что когда страну занимает победитель, он присылает генералов. А когда победитель присылает сына, это значит, что он собирается здесь жить. Он спрашивает: это так?

Яков посмотрел на губернатора. Губернатор ждал, держа папку на коленях обеими руками.

— Скажи ему, — сказал Яков, — что я сам приехал сюда жить. На год, может, больше. А что будет потом, будет зависеть от того, как мы этот год проживём. Вместе.

Гаврилов перевёл. Губернатор выслушал, кивнул, медленно, потом встал и поклонился снова, но уже не так низко, как в дверях.

Ночью Яков долго не мог уснуть. Комната под крышей была маленькая, с низким потолком, с бумажными перегородками, через которые было слышно всё, и с окном, выходившим на тёмную улицу. Он лежал на японском тюфяке, который ему постелили на полу, потому что кровати в комнате не было, и смотрел на стену, где на гвозде висел Галин рисунок: кухня, плита, Валя в фартуке и кошка с пятном на лбу.

Около полуночи на улице послышался стук. Деревянный, сухой, мерный: тук-тук, тук-тук. Потом голос, старческий, протяжный, нараспев, выкрикнул что-то по-японски, и стук повторился, уже дальше. Яков встал, подошёл к окну. По пустой улице, под фонарём, медленно шёл старик в тёмной куртке, с фонарём в одной руке и с двумя деревянными брусками в другой, и на каждом перекрёстке останавливался, стучал брусками друг о друга и кричал.

Утром Яков спросил у Гаврилова, что это было.

— Ночной сторож, — сказал Гаврилов. — Ходит по улицам и кричит: берегитесь огня. Дома здесь деревянные, бумажные, сгорают за минуту. Так при них было сто лет, и при американцах в Токио так, и при нас тут так. Его никто не нанимает. Он сам ходит. Улица ему платит, кто сколько даст.

— При нас тоже ходит?

— А почему не ходить? — сказал Гаврилов. — Огонь, он при всякой власти огонь.

Старик проходил под окном и на следующую ночь, и потом каждую ночь, около полуночи, и первую неделю Яков просыпался от его стука. Потом перестал. А потом заметил, что лежит и ждёт, когда на улице застучат деревянные бруски, и засыпает только после того, как голос, протяжный, старческий, уйдёт за угол и стихнет.

Глава 19

Первомай

В деревню на Исикари Яков поехал на третий день, с Гавриловым, на трофейном «виллисе», по дороге, которая шла вдоль реки через рисовые поля, ещё пустые, залитые водой, серые, как зеркала, и в каждом зеркале отражалось небо и вороны на межах.

Деревня была большая, дворов на двести, низкие дома под соломой и черепицей, с бумажными окнами, с огородами за плетнями, с храмом на пригорке, маленьким, деревянным, под соснами. У храма стояла школа, и у школы, во дворе, ждали люди. Мужчины, почти одни мужчины, в тёмных куртках, в штанах, подвязанных у щиколоток, в соломенных шляпах или без шляп, с загорелыми, тёмными, морщинистыми лицами. Стояли они плотно, молча, и, когда «виллис» въехал во двор, сняли шляпы и поклонились все разом, и так и остались стоять, согнувшись, пока Яков не вышел из машины и не поклонился в ответ.

— Арендаторы, — сказал Гаврилов вполголоса. — Вся деревня. Помещик вон там, отдельно.

Помещик стоял в стороне, у крыльца школы, один, старый, в чёрном кимоно с гербами на рукавах, с веером за поясом, и держал в руках свёрток, обёрнутый в лиловый шёлк. Он поклонился тоже, но не так, как арендаторы, а коротко, с достоинством, и смотрел на Якова прямо.

Собрание было в школе, в классе, где маленькие парты сдвинули к стенам, а люди сели прямо на пол, на циновки, рядами. Яков сел за учительский стол. Гаврилов рядом. Помещик сел в первом ряду, с краю, со своим свёртком на коленях.

Говорил Яков недолго, и говорил то, что ему велели говорить, что было написано в приказе по зоне, подписанном Гладковым, и что Гаврилов вчера переводил ему всю ночь, слово за словом, чтобы не ошибиться. Что земля, которую обрабатывают арендаторы, отныне принадлежит тем, кто её обрабатывает. Что помещику остаётся столько, сколько он может обработать сам, своей семьёй. Что половину урожая помещику больше никто не отдаёт. Что налог платят рисом, в управу, и налог этот меньше, чем то, что раньше отдавали помещику, втрое. Что всё это записывается в новые книги, при свидетелях, при управе, и что книги эти никто не отменит.

Гаврилов переводил. Люди на циновках сидели неподвижно, и по лицам их ничего нельзя было прочесть. Только когда Гаврилов сказал «втрое», кто-то в заднем ряду шумно втянул воздух, и на него оглянулись.

Потом Яков замолчал, и в классе стало тихо, и тишина эта всё тянулась.

Наконец в середине поднялся старик. Маленький, сухой, с лицом, похожим на печёное яблоко, с руками, чёрными от земли. Поклонился, сказал что-то, коротко, не поднимая глаз.

— Он спрашивает, — перевёл Гаврилов, — что будет, когда вы уйдёте.

Яков посмотрел на старика. Старик стоял, опустив голову, и ждал.

30
{"b":"982957","o":1}