Перед ужином Поскрёбышев привёз бумаги. Папку с одним письмом из Калинина Сталин прочитал у себя в кабинете, один, и долго держал в руках, а потом положил в ящик стола, к Галиной тетради. А две телеграммы, короткие, принёс к столу и отдал Светлане, чтобы прочла вслух.
Первая была с аэродрома Чкаловская. Светлана прочла: «Поздравляю всех Днём Победы. Покрышкин взял. Сам. Василий».
Светлана захлопала в ладоши. Галя, не поняв, захлопала тоже.
Вторая была из Саппоро. «Салют дали в гарнизоне. Японцы смотрели с крыш. Гале скажите, рисунок висит. Целую всех. Яков».
Юля взяла телеграмму у Светланы, прочла ещё раз сама и положила рядом со своей тарелкой, и так она и лежала там весь ужин. Сталин, не говоря ни слова, налил себе в рюмку красного, на донышко, и поднял.
Брежнев поднялся следом, с рюмкой, и все повернулись к нему.
— За тех, кто сейчас в Братске, товарищ Сталин, — сказал он. — За Ляхова. За деда Прокопия. Там уже ночь, уже десятое началось, а они, может, и не спят. Слушают Москву.
Сталин кивнул ему и выпил свои полглотка за Братск, и Брежнев сел, и Виктория под столом взяла его за руку.
Салют увидели из сада. Вышли все, кроме Вали, которая под шумок всё-таки ускользнула на кухню, к посуде. Над Москвой, далеко, над тёмной полосой леса, над заревом городских огней, взлетали ракеты, красные, зелёные, белые, и рассыпались, и гасли, и снова взлетали, и звук доходил до сада с опозданием, глухо, как далёкий гром. Галя сидела у Власика на плечах и считала залпы вслух, сбиваясь на каждом десятке и начиная снова. Светлана стояла рядом, держа отца под руку. Юля держала Галю за ногу, чтобы не упала.
Сталин стоял, смотрел на небо над Москвой, на цветные огни, а в кармане кителя у него лежала Шурина подушечка, завёрнутая в носовой платок, которую он так и не съел. Черёмуха у пруда уже отцветала, и лепестки, белые, мелкие, падали в темноте на дорожку и на тёмную воду, и в воде отражались, дробясь, огни салюта, далёкие, красные, зелёные, белые. А из открытого окна кухни слышно было, как Валя гремит посудой, и гремела она тихо, осторожно, так, чтобы никто в саду не услышал и не позвал её обратно за стол.
Глава 25
Вилюй
Лёд на Лене у Усть-Кута ещё стоял, и Шемякин каждое утро выходил на берег, стоял над рекой, слушал и возвращался, ничего не сказав.
Партия жила в двух избах на самом краю посёлка, у пристани, в одной люди, в другой груз. Груз пришёл последним рейсом по зимнику, в конце апреля, когда машины уже шли по колено в воде и одна провалилась на переправе через Куту, и её вытаскивали трактором полдня, а ящики с неё сушили потом на печи неделю. Ящиков было много. Лотки, кайла, лопаты, буры, сита, промывочные ковши, палатки, спальные мешки, консервы, мука, сухари, соль, сахар, патроны, два ружья, керосин, свечи, аптечка, книги, карты, бланки, микроскоп в деревянном футляре, обитом войлоком, и весы, аптечные, с гирьками, в отдельном ящичке, который Шемякин никому не доверял и носил сам. Всё это предстояло погрузить на баржу, которая с первой водой пойдёт вниз по Лене до Якутска, а оттуда в лодки и вверх по Вилюю, против течения, на шестах и бечевой, туда, где на карте кончались названия.
Партия была небольшая, восемь человек, из Ленинграда и из Москвы. Сам Шемякин, Пётр Аркадьевич, начальник, семидесяти без малого, сухой, жилистый, седой, с лицом тёмным, как сапожная кожа, и с голосом, от которого вздрагивали даже местные собаки. Техник Бурлаков, его помощник, москвич, молчаливый, с руками, как лопаты. Топограф, двое коллекторов, радист. И двое студентов из Ленинграда, прямо со студенческой скамьи, Митя и Женя.
Здесь, в Усть-Куте, к ним прибавились трое рабочих из сплавщиков, нанятых гребцами до Вилюя, и старик якут, которого Шемякин знал тридцать лет и с которым, по слухам, ходил по Якутии ещё при царе.
Девятого мая радист поймал Москву. Поймал под утро, в четвёртом часу, потому что в Москве был ещё вечер, и все восемь, и рабочие, и якут сидели в избе вокруг приёмника, придвинутого к самой лампе, и слушали сквозь треск, как в Москве бьёт салют. Ничего, кроме треска и далёких глухих хлопков, слышно не было, и всё равно слушали до конца, не переговариваясь. Потом Шемякин достал из-под нар бутылку, налил всем, по глотку, Жене тоже, и сказал, что пить за победу он не будет, за победу пусть пьют те, кто воевал, а он выпьет за то, чтобы им тут, на Вилюе, тоже что-нибудь найти, хоть что-нибудь, чтоб не стыдно было назад ехать. И выпил, и все выпили, и легли спать, а лёд на реке всё стоял.
Женю Шемякин не хотел. Сказал это в Ленинграде, на кафедре, при всех, громко, не стесняясь: в экспедиции, где восемь человек на тысячу вёрст, где спят на земле, едят что подстрелят и неделями не видят живой души, девице не место. Потом сказал это в наркомате, в Москве, тоже громко. Потом сказал это ей самой, в лицо, когда она пришла к нему домой, без спросу, вечером, с зачётной книжкой и с тетрадью.
Тогда она открыла тетрадь и стала говорить. Говорила полчаса. Шемякин слушал, хмурился, перебивал, спорил, а потом замолчал и слушал молча. Потом взял тетрадь, полистал и вернул.
— Таскать будешь наравне, — сказал он. — Поблажек не жди. Заревёшь, отправлю обратно с первой же лодкой.
— Не зареву, — сказала Женя.
И не заревела. Таскала наравне. Когда разгружали машину, вытащенную из Куты, она стояла в ледяной воде по колено вместе с рабочими и подавала ящики. Когда сушили груз, она не спала двое суток, переворачивая ящики на печи. Когда конопатили лодки, она конопатила вместе со всеми, и руки у неё были в смоле до локтей, и смола не отмывалась, и она ходила так, с чёрными руками, и ела чёрными руками, и не жаловалась. Рабочие из сплавщиков сначала посмеивались, потом перестали, а через неделю один из них, самый старший, принёс ей рукавицы, кожаные, свои, ношеные, и молча положил на нары.
Шемякин всё это видел и ничего не говорил.
В тетради у Жени были спутники.
Так она их называла, и так называла статья, которую она откопала в университетской библиотеке, в английском журнале, довоенном, и перевела сама, со словарём, за две ночи. Статья была про Африку. Про то, что алмазы в Африке сидят в трубках, в кимберлите, глубоко, а кимберлит сверху размывается, и вода разносит его по рекам, и вместе с алмазами разносит и то, что всегда с ними рядом. Гранат, особенный, тёмно-красный, с фиолетовым отливом, из тех, что рождаются только под огромным давлением. Ильменит, чёрный, блестящий. Хромдиопсид, изумрудно-зелёный. Алмаз в реке один на тонну песка, найти его почти невозможно. А спутников сотни. Их видно. Иди вверх по реке, по спутникам, как по следу, туда, где их всё больше, и дойдёшь до трубки.
Шемякин эту статью прочёл в Ленинграде, вечером, у себя дома, и наутро сказал Жене, что Африка не Сибирь. Сказал это и здесь, в Усть-Куте, вечером, когда сидели в избе у печки, и Митя, разомлев от тепла, заговорил о кимберлите.
— В Африке, — сказал Шемякин. — В Африке жара, там всё на поверхности. А у нас мерзлота. У нас река за лето так всё перемелет, что никакого следа не останется. И потом, Африка древняя, а у нас что? Траппы, базальт. Где ты в траппах кимберлит видала?
— Нигде, — сказала Женя. — Его никто не искал.
— А ты найдёшь.
— А я поищу.
Шемякин хмыкнул.
— Мне один человек в наркомате сказал, — подал голос Митя, — что в Москве кто-то обещал, если не найдём, заплатить за всю экспедицию сам. Из своего жалованья. Говорят, на спор с нашим наркомом.
— Кто обещал? — спросил Шемякин.
Митя пожал плечами. Этого он не знал. Никто не знал. Говорили только, что в Москве кто-то очень большой велел искать кимберлит на Вилюе, и что геологи в наркомате смеялись, и что смеялись, пока не узнали, кто велел, а потом перестали смеяться, но искать от этого охоты у них не прибавилось.
Шемякин долго молчал. Потом встал, кряхтя, и ушёл в другую избу, к грузу, и вернулся не сразу.