Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Только одно письмо Нина Андреевна, подумав, положила всё-таки в пустую стопку, сверху. Писал Семён Игнатьевич Кондратов, из Калинина, тем же химическим карандашом, на таком же двойном листе. Писал, что жив, здоров, работает. Что девятого идёт за стол, в Дом культуры, первым в списке, и что машину за ним присылать не надо, он сказал, сам дойдёт. Что из артели идут все, и мастер их, старик Дорохов, тоже. И что у Дорохова сын в войну пропал без вести, и Дорохову в собес сходить в голову не приходило, а теперь сходил, и там ему без единой бумажки, по одному его слову, всё сделали за неделю. «Я это пишу не для жалобы, — писал Кондратов. — Жалоб у меня больше нет. Я пишу, чтоб вы знали».

Нина Андреевна сложила это письмо, положила на пустую стопку, и стопка эта, из одного письма, пошла наверх в тот же вечер, в папке, отдельно от всего остального.

Утром Галя оторвала листок с календаря и не слезла с табуретки, а так и осталась стоять, держа листок в руке и глядя на следующий. На следующем стояла девятка, красная, напечатанная красной краской, и поверх неё, тоже красная, но потолще, жирная, обведённая карандашом два раза.

— Деда, — сказала она. — Красный.

— Красный, — сказал Сталин.

Галя слезла, сложила оторванный листок и спрятала его в коробку с карандашами, туда же, где лежало первое января, и пошла умываться.

Валя стояла у плиты. Стояла она там с пяти утра, в фартуке, с закатанными рукавами, с мукой на руках, и на столе, накрытом полотенцами, уже стояли противни, и из-под полотенец пахло. Сталин посмотрел на противни, на полотенца, на Валю.

— Ты что делаешь?

— Пироги, — сказала Валя, не оборачиваясь.

— Сегодня какой день?

— Девятое.

— А по указу?

Валя обернулась. Посмотрела на него, на календарь, на Юлю, которая как раз вошла на кухню с Галей на руках, на Светлану, которая шла следом, в домашнем платье, отпущенная из училища на два дня, сонная, с растрёпанной косой.

— Указ, — сказал Сталин. — Выходной. Всем. Ты сама спрашивала.

— А пироги?

— Пироги Юля со Светланой допекут. Им полезно. А ты сегодня гость. За стол сядешь, со всеми. Это я тебе как глава правительства говорю.

Валя сняла фартук. Медленно, будто не веря. Повесила его на гвоздь у двери, под календарём. Постояла, посмотрела на свои руки в муке.

— Испортят, — сказала она. — Тесто испортят. Светлана Иосифовна в жизни теста не месила.

— Научится, — сказал Сталин. — Она самолёт водит. С тестом справится.

Светлана, услышав это, засмеялась и пошла мыть руки.

На Пресню он поехал один, с Власиком и шофёром, и велел остановить не у Дома культуры, где для фронтовиков района накрыли большой стол и где его ждали бы, если бы знали, а раньше, на углу, у того самого гастронома, где осенью он стоял в очереди за подушечками.

Гастроном был закрыт, на двери висела бумажка: «Выходной. С праздником, товарищи!» А во дворе за гастрономом, в большом дворе между двумя кирпичными корпусами Трёхгорки, стояли столы. Не казённые, свои, вынесенные из квартир, разные, кухонные, обеденные, один даже письменный, с зелёным сукном, поставленные в ряд и накрытые скатертями, тоже разными. На столах было всё, что смогли собрать: картошка, селёдка, капуста, огурцы, хлеб, пироги, винегрет в тазах, и бутылки, и кружки, и стаканы, тоже разные. Вокруг столов сидели люди, человек семьдесят, восемьдесят, мужчины, почти все в гимнастёрках, с медалями, кто с орденом, кто без, и женщины в праздничных платьях, и старики, и ребятишки сновали между ними, и где-то в углу играла гармонь.

В Дом культуры, как потом выяснилось, этот двор не пошёл. Там, за казённым столом, сидело районное начальство с фронтовиками по списку, а здесь, во дворе, сидели свои, трёхгорские, ткачи, красильщики, грузчики, кто воевал и кто ждал, и сидели не по списку, а как пришли.

Сталин постоял в подворотне, глядя на двор. Его не видели.

Потом его увидела девочка. Маленькая, в белом переднике поверх платья, с бантом, лет семи. Она шла через двор с тарелкой пирогов, обеими руками, осторожно, глядя на тарелку, и, подняв глаза, увидела его в подворотне. Остановилась. Посмотрела. Потом сказала громко, на весь двор, звонко, без всякого удивления:

— Мам! Дядя Сталин пришёл. Который за подушечками стоял.

Двор замолчал.

Гармонь оборвалась на середине. Все повернулись к подворотне. Кто-то начал вставать, неловко, гремя стулом, кто-то так и замер со стаканом в руке. Женщина в синем платье, полная, раскрасневшаяся, с другого конца стола, бросилась к девочке, подхватила её вместе с тарелкой, оттащила, и смотрела на Сталина, и лицо у неё стало белое.

— Шура, — сказал Сталин. — Шура Гусева. Так?

Девочка кивнула из-за материного плеча.

— Подросла, — сказал Сталин и пошёл к столу.

Ему уступили место в середине, на лавке, между пожилым красильщиком с одной рукой и молодым парнем в гимнастёрке, у которого на груди висели три медали «За отвагу» подряд. Поставили перед ним тарелку, кружку, положили вилку. Налили.

Сталин посмотрел на кружку. Водки в ней было на два пальца.

— Фронтовые, — сказал однорукий красильщик. — Сто грамм. Как положено.

— Как положено, — согласился Сталин и взял кружку.

Все смотрели на него и ждали. Он встал, с кружкой в руке, медленно, опираясь второй рукой о стол. Двор стоял тихо, даже ребятишки замерли.

— Я говорить не буду, — сказал он. — Говорить сегодня не мне. Я к вам за стол пришёл. Это ваш день.

Он поднял кружку.

— За вас.

И отпил. Глоток, немного: Виноградов был далеко, зато Валин листок на кухне стоял у него перед глазами. Двор выдохнул, разом, и загремел, и все выпили, и сели, и заговорили все вместе, громко, перебивая друг друга, и гармонь, опомнившись, снова заиграла, с того же места, где оборвалась.

Он просидел за столом больше часа. Говорил мало. Больше слушал. Красильщик рассказал, как потерял руку под Оршей, в первое лето, и как учился потом левой работать на красильной барке, и как мастер его гнал, а он не ушёл. Парень с тремя медалями рассказал, что был разведчиком, ходил за языком сорок раз и вернулся тридцать девять, а на сороковой раз его принесли на себе, и теперь он работает на Трёхгорке грузчиком и женится в июне, вон на той, в зелёном, и та, в зелёном, покраснела и отвернулась. Старик в пиджаке, с бородкой, Фёдор Кузьмич, которого Сталин тоже помнил по очереди, спросил, правда ли, что на Ангару через год будут брать и с семьями, а то внук у него рвётся, а невестка не пускает, и Сталин сказал, что правда, и старик сказал, что так невестке и передаст, от Сталина, пусть теперь попробует не пустить.

Пели. Сначала про землянку, потом про Катюшу, потом, когда выпили ещё, про то, что на позицию девушка провожала бойца. Сталин не пел, но слушал, и однорукий красильщик рядом с ним пел громче всех, отбивая такт кулаком по столу.

Когда Власик, стоявший в подворотне, показал ему на часы, Сталин встал. Двор встал вместе с ним. Он пожал руку красильщику, разведчику, Фёдору Кузьмичу, кивнул Клавдии Ильиничне, которая так и стояла, держа Шуру, и пошёл к подворотне.

Шура выскользнула из материных рук и догнала его. Сунула ему в руку конфету, подушечку, липкую, тёплую от ладони, вынутую из кармана передника.

— Это вам, — сказала она. — Вы тогда за ними стояли.

Сталин взял подушечку и понёс её в руке до машины.

Вечером на Ближней за столом собрались все, кто был в Москве. Юля, Галя, Светлана, Брежнев с Викторией, приехавшие из города к салюту, Власик, которого Сталин впервые за много лет усадил за стол на весь вечер. И Валя. Валя сидела рядом со Светланой, в своём лучшем платье, тёмно-синем, с белым воротничком, прямо, не касаясь спинки стула, и не знала, куда деть руки, и всё порывалась встать, подать, унести, и Светлана каждый раз брала её за локоть и усаживала обратно.

Пироги вышли кривые. Тесто Светлана с Юлей перемесили, и оно поднялось плохо, и начинка у половины вытекла, и края подгорели. Валя посмотрела на них, взяла один, откусила, пожевала и сказала, что есть можно. Светлана расцеловала её в обе щеки. Виктория, сидевшая напротив, сказала Вале, что за тот свёрток, что передал Леонид, спасибо, и что такого пирога она с довоенного не ела, и Валя покраснела до ушей и в первый раз за вечер откинулась на спинку стула.

38
{"b":"982957","o":1}