Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Через год, — сказал он. — Первыми.

— Это Сталин сказал.

— А я тебе повторяю, — сказал Брежнев. — Чтоб ты знал, что тут тоже помнят.

Колышек вбили на другой день, на Падуне, на правом берегу, на скале.

Утро было ясное, холодное, с ветром. Ангара под скалой ещё не вскрылась, лёд на ней посинел, набух и пошёл тёмными полыньями у берегов, и над порогом, там, где лёд не держался никогда, кипела вода, белая, бешеная, и гул от неё стоял такой, что приходилось кричать. На скалу поднялись все: без малого тысяча человек из эшелона, и те, кто приехал раньше, изыскатели, строители, Гребнев со своими инженерами, дед Прокопий, местные из Братска, бабы, ребятишки. Встали полукругом на камнях, на мху, на снегу, ещё лежавшем в расщелинах.

Колышек был простой, сосновый, обтёсанный, с заострённым концом, и на нём, на тёсе, химическим карандашом было написано одно слово: «Плотина». Брежнев держал его в руках и смотрел на людей.

Говорить он не собирался, но все ждали, и он сказал. Коротко, без бумаги, громко, чтобы перекричать порог.

— Товарищ Сталин хотел приехать сам, — сказал он. — Доктор не пустил. Сердце. Он велел мне вбить этот колышек вместо него. И велел передать, что кланяется. Вам всем. Каждому. И что помнит, кто сюда приехал первым.

Он замолчал, и стало тихо, только порог гудел внизу.

Потом он поискал глазами в толпе, нашёл, кивнул.

— Ляхов. Шилов. Сюда.

Колька со Стёпкой вышли вперёд, не понимая, оглядываясь. Брежнев отдал Кольке колышек.

— Держи. Ровно держи.

Колька присел и упёр колышек остриём в землю, в щель между камнями, где лежал мох, и держал обеими руками. Дед Прокопий подал Брежневу кувалду. Брежнев взял её, примерился и ударил, один раз, крепко, с выдохом, и колышек вошёл в мёрзлую землю на вершок.

— Это за товарища Сталина, — сказал Брежнев и протянул кувалду Стёпке. — А дальше ты.

— Я?

— Ты. Тебе тут жить.

Стёпка взял кувалду, взвесил, размахнулся и ударил, потом ещё раз, и ещё, и колышек пошёл, медленно, понемногу, и на пятом ударе Колька отпустил руки, потому что колышек стоял сам.

Расходились со скалы долго, шумно, и Гребнев, уходя последним, оглянулся на реку, на лёд, который стоял, как стоял, и только махнул рукой.

А наутро, на рассвете, лёд пошёл.

Звук пришёл не сразу. Сначала те, кто был на берегу, увидели, как лёд на Ангаре, весь, от берега до берега, вдруг дрогнул, будто его толкнули снизу. Потом пошли трещины, чёрные, быстрые, наискось. Потом лёд поднялся, вздыбился, встал на ребро, и только тогда пришёл звук, такой, что перекрыл порог, долгий, тяжёлый, трескучий, будто кто-то ломал огромные доски. И лёд пошёл. Медленно, потом всё быстрее, льдина на льдину, налезая, громоздясь, ломаясь, вниз, к порогу, в кипящую воду.

Люди на берегу закричали, из палаток выскакивали полуодетые, и было непонятно, от страха кричат или от радости. Дед Прокопий снял шапку и перекрестился, широко, не стесняясь. Гребнев рядом с Брежневым смотрел на реку, и лицо у него было растерянное и счастливое, как у мальчишки.

— Пошёл, — сказал он, не веря. — Пошёл ведь. А я боялся.

— Каждый год идёт, — сказал Брежнев.

Жуков прилетел через три дня, на маленьком самолёте, и сел за посёлком, на выгоне, на сухом пригорке, где уже пробивалась трава. Брежнев встречал его на берегу, вдвоём с дедом Прокопием.

Маршал вылез из самолёта, огляделся, посмотрел на реку, на посёлок, на палатки, на дым из бани, и спросил, не здороваясь:

— Баня есть?

— Есть, Георгий Константинович.

— Тогда здравствуйте, — сказал Жуков.

Пар в тот вечер дед Прокопий давал такой, что маршал продержался на верхнем полке дольше всех, а потом вышел на крыльцо, красный, в простыне, и долго стоял, глядя на Ангару, на последние льдины, плывшие вниз, к Падуну, и на колышек, который отсюда, с берега, был не виден, но все знали, где он. Брежнев вынес ему кружку с квасом. Жуков выпил, не отрываясь, всю, и отдал кружку, и ничего не сказал, и Брежнев тоже ничего не сказал, и они постояли так вдвоём на крыльце, пока не стемнело и с реки не потянуло холодом, а в бане за их спинами дед Прокопий, кряхтя, плескал на каменку для следующих.

Глава 23

Доклад

Корзину Брежнев внёс на кухню сам, не доверив Власику, и поставил на стол перед Валей, и снял с неё полотенце, сложенное вчетверо.

Валя посмотрела на корзину, потом на полотенце, потом на Брежнева.

— Это откуда?

— С Ангары, Валентина, — сказал Брежнев. — Из Братска. Парень один вёз, всю дорогу, двенадцать суток. На верхних нарах берёг, чтоб не раздавили. Отдал Шелепину, Шелепин мне. Велено передать, что пироги съели ещё в Москве, не доезжая Ярославля, все до одного. И что спасибо.

Валя взяла полотенце, развернула, посмотрела на свет, будто проверяла, чистое ли. Полотенце было чистое, выстиранное, видно, где-то в дороге, в ледяной воде, и выглаженное ладонью.

— Не доезжая Ярославля, — повторила она.

— Не доезжая, — сказал Брежнев.

Валя сложила полотенце обратно, вчетверо, положила в корзину и поставила корзину на полку над плитой, на самое видное место, и больше ничего не сказала, но, когда Брежнев выходил из кухни, сунула ему в карман шинели свёрток, тёплый, завёрнутый в газету, и сказала, что это Виктории.

Прилетели они вдвоём, с Жуковым, одним самолётом, двое суток из Братска, с посадками в Красноярске, в Новосибирске, в Свердловске, и Сталин велел везти их с аэродрома не в Кремль, а сюда, на Ближнюю. Брежнев докладывал недолго. Стоял в столовой, у окна, в шинели, которую так и не снял, и рассказывал, и по лицу его было видно, что он ещё там, на Ангаре. Рассказывал про баню и про деда Прокопия, про камень с Падуна, про эшелон, про зимник, про то, как мылись всю ночь, про колышек. Про лёд.

— Наутро после колышка, товарищ Сталин, — сказал он. — Как Ляхов вбил, так на рассвете и пошёл. Гребнев до сих пор уверен, что это Ляхов его кувалдой стронул.

— Ляхов вбил?

— Ляхов. Я первый ударил, за вас, а дальше отдал ему. Ему там жить.

Сталин кивнул.

— Правильно отдал.

Он спросил про Гребнева, и Брежнев сказал, что Гребнев толковый, злой, но толковый, и что сроки его съедят, если за ним не присматривать. Спросил про Шелепина, и Брежнев сказал, что Шелепин остался на Ангаре до лета, пока не поставят первые бараки, и что ходит хромой по всей стройке с утра до ночи, и что его там уже все знают и боятся, и любят. Спросил про палатки, про кухню, про врача. Брежнев отвечал, подробно, не глядя в бумаги, потому что бумаг у него не было.

— Иди домой, — сказал наконец Сталин. — Тебя Виктория месяц не видела. Девятого увидимся.

Жуков ждал на веранде.

Вечер выдался холодный, ясный, с ветром: зацвела черёмуха, и, как всегда в Москве в эту пору, похолодало. Черёмуха цвела в саду, у пруда, два больших куста стояли белые, как в снегу, и пахли так, что запах доходил до веранды, тяжёлый, сладкий, горьковатый. Валя вынесла на веранду два пледа и чайник, поставила на столик и ушла, и Сталин сел в плетёное кресло, накрыв колени пледом, а Жуков сел напротив, на стул, прямо, плед не взял.

— Рассказывай, — сказал Сталин. — Всё. По порядку.

Жуков достал из кармана записную книжку, потёртую, в кожаном переплёте, открыл, но смотреть в неё не стал.

Начал он с Хоккайдо. Говорил коротко, по-военному, без лишних слов, как докладывал всегда: войска стоят хорошо, кормлены, одеты, обуты. Казармы утеплены. Японцы тихие, работают, сами себя кормят. За проливом американцы, ходят вдоль нашего берега, смотрят, через черту не лезут. Рассказал про роту без писем и про выговор начальнику почты во Владивостоке. Рассказал про очередь у почты в Саппоро и про старуху с письмом от сына.

— Пишут, что бочки, — сказал Жуков. — И рис. И что русские не бьют. Читают друг другу вслух, в очереди.

— Это хорошо, — сказал Сталин. — Это лучше, чем дивизия. — Он помедлил. — А Яков?

36
{"b":"982957","o":1}