Жуков прошёл по бараку из конца в конец. Потрогал одеяла, пощупал матрац, заглянул в бак. Подошёл к дежурному.
— Спроси его, — сказал он переводчику, — когда ели последний раз. И что.
Переводчик спросил. Дежурный ответил, быстро, не глядя Жукову в лицо, глядя куда-то в грудь.
— Утром, — перевёл переводчик. — Рис, рыба солёная, хлеб. Чай. Вечером будет суп с мясом. Говорит, мясо дают через день, а в остальные дни рыбу.
— Не врёт?
— Не врёт, товарищ маршал, — сказал переводчик. — У них не врут. Им их полковник запретил.
— А наши? — спросил Жуков. — Вольнонаёмные?
— Из того же котла, — сказал Берия от двери. — Норма северная, первая категория, для всех, кто на трассе. Наши ещё надбавку получают, деньгами. А мясо то же.
Жуков посмотрел на него. Берия стоял у двери, по-прежнему с руками в карманах, спокойный, без улыбки, будто ему было всё равно, о чём спрашивают.
— Дальше, — сказал Жуков.
Ходили так два дня. Жуков выбирал наугад, тыкая пальцем в план, бараки, склады, пекарню, больницу, кухню, баню, и Берия вёз его туда, и везде было одно и то же. Тепло, сухо, сытно, чисто. В больнице, в бараке, разгороженном на палаты, лежало человек сорок, и врач, наш, вольнонаёмный, из Хабаровска, рассказывал, что лежат больше с простудой и с обморожениями, ещё зимними, что цинги нет, потому что отвар пьют и лук едят, и что за месяц умер один, от аппендицита, не довезли до стола. В бане были бочки, те самые, про которые Берия докладывал Сталину ещё в марте. Большие, деревянные, дымящиеся, в три ряда, и в каждой сидели японцы по двое, по шею в горячей воде, распаренные, красные, с полотенцами на головах, и, увидев начальство, привстали было, но Жуков махнул рукой: сидите.
Придраться было не к чему. Жуков искал, потому что так был устроен, и не находил, и к концу второго дня понял, что не найдёт, потому что здесь не готовились к его приезду, здесь так жили всегда.
Японский полковник пришёл к нему сам, вечером второго дня, когда Жуков сидел в отведённой ему избе, единственной в посёлке рубленой избе с крыльцом, и читал сводки.
Он постучал, дождался ответа, вошёл, снял шапку, поклонился, коротко, не сгибая спины. Был он немолод, лет пятидесяти, сухой, прямой, с короткой седой щёткой волос и с лицом жёлтым, неподвижным. На нём был тот же стёганый ватник, что на всех, и та же ушанка, но держался он так, будто ватник был мундиром.
Переводчика при нём не было. Он заговорил сам, по-русски, медленно, старательно выговаривая слова, которые, видно, выучил за зиму, потому что Берии он ещё объяснял про бочки через переводчика.
— Господин маршал. Я полковник Мацуда. Я командую здесь японскими людьми.
— Знаю, — сказал Жуков. — Садитесь.
Мацуда сел на край лавки, прямо, положив шапку на колени.
— Я хотел сказать вам спасибо, — сказал он. — За письма. Люди получили ответы из дома. С Хоккайдо. Это много значит. Это значит больше, чем рис.
— Не мне спасибо.
— Я знаю. Но вы были на Хоккайдо. Мне сказали. Вы видели. Вы скажете там, в Москве, что люди здесь работают хорошо?
— Скажу, если увижу.
— Вы увидите, — сказал Мацуда.
Он не уходил. Сидел, глядя на Жукова, на его лицо, на погоны, на руки, лежавшие на сводках, и Жуков вдруг понял, что японец пришёл не только за этим.
— Что ещё, полковник?
— Я вас видел, господин маршал, — сказал Мацуда. — Один раз. Давно. На Халхин-Голе. Я был тогда капитаном. Командир роты. Вы ехали на машине вдоль реки, после боя, когда всё кончилось. Нас вели в плен, мимо. Я был ранен в ногу, меня несли. Вы остановили машину и смотрели на нас.
Жуков молчал. Он не помнил. Были тогда тысячи пленных, и колонны, и он ездил вдоль реки не раз.
— Я вас не помню, — сказал он честно.
— Я знаю, — сказал Мацуда. — Вас помнить было легко. Нас было много. — Он поднялся, надел шапку. — Тогда вы нас тоже кормили, господин маршал. Я помню. Это я тоже хотел сказать.
Он поклонился, тем же коротким поклоном, и вышел, и Жуков долго ещё сидел над сводками, не читая их.
Старика-изыскателя он нашёл на третий день, на трассе, в пятнадцати верстах западнее посёлка, куда ездил смотреть просеку.
Просека уходила в тайгу прямо, как по линейке, широкая, светлая, с пнями по обе стороны, с кучами сучьев, сложенными для сжигания, и по ней, сколько хватало глаз, шли люди. Японцы, сотни, с пилами, с топорами, с баграми, и между ними наши, в телогрейках, с теодолитами, с рейками, с полосатыми вешками. Над просекой стоял стук топоров, визг пил, крики, треск падающих лиственниц, и всё это сливалось в один ровный шум, деловитый, похожий на шум большого цеха.
Старик стоял у той самой лиственницы, с затёсом, Жуков её сразу узнал по фотографии, которую Сталин показывал ему перед отъездом. Был он маленький, сухонький, в тулупе нараспашку, в треухе, с палкой, и, увидев маршала, пошёл ему навстречу, не торопясь, опираясь на палку.
— Сычёв, — сказал он. — Аверкий Петрович. Изыскатель. На пенсии, извините. — И, прищурившись, спросил: — А Сталин не приехал?
— Не приехал, — сказал Жуков. — Доктор не пускает. Я за него.
Старик подумал, кивнул.
— Ну, вы тоже ничего, — сказал он. — Смотрите. Вот отсюда.
И стал показывать палкой, вдоль просеки, на запад, туда, где она уходила в тайгу и терялась среди сопок. Говорил он быстро, сыпал словами, которых Жуков не знал: уклон, кривая, отметка, водораздел. Показывал, где будет мост, где выемка, где насыпь, где пойдёт тоннель, если пойдёт, и Жуков слушал, не перебивая, и смотрел туда, куда показывала палка.
— Я эту трассу, — сказал старик, — до войны прошёл. Пешком. С двумя рабочими и с лошадью. От Тынды до самой Лены. Три лета. Лошадь на втором лете медведь задрал. — Он постучал палкой по затёсу. — И знаете, что мне тогда в Москве сказали? Положить, сказали, в архив. Не время. И положили. А я каждый год думал: доживу или нет?
— Дожили, — сказал Жуков.
— Дожил, — согласился старик. — Только поезда ещё не видел. Поезд хочу увидеть. — Он помолчал. — Товарищу Сталину скажите: Сычёв, мол, просил передать. Что трасса хорошая. Что я её сам проверял, каждую версту. Что если что, пусть на меня валит.
— Скажу, — сказал Жуков.
На третий вечер, перед отлётом, Берия позвал его к себе.
Жил Берия в таком же бараке, как все, только поменьше и разгороженном надвое: в одной половине стол, карта на стене, три телефона и радиостанция с радистом, в другой койка. Стол был пустой, только карта под стеклом и тетрадь. Берия налил Жукову чаю, сам не пил.
— Вы всё видели, Георгий Константинович, — сказал он. — Что напишете?
— Что видел.
— А что видели?
Жуков отпил чай, поставил кружку.
— Видел, что японцы сыты, — сказал он. — Что тепло. Что работают. Что дорогу начали правильно, с умом. Что старик доволен. Что Френкель ваш жёсткий, но дело знает. Что больница хорошая, баня хорошая, бочки хорошие. Видел, что всё у вас здесь как надо. — Он помолчал. — И ещё видел, что у вас на полосе одиннадцать самолётов. Что у вас радио на Москву напрямую, мимо округа. Что у вас полк охраны, с пулемётами, а японцам бежать некуда, вы сами говорили. Что у вас совхозы закладывают, под Тындой, на сто вёрст кругом. Что у вас тут, Лаврентий Павлович, своё хозяйство. Большое. И подчиняется оно только вам.
Берия слушал его, не меняясь в лице. Потом снял пенсне, протёр его платком, медленно, и надел снова.
— Так велено, — сказал он. — Мне сказали: строить быстро. Быстро без своего хозяйства не построишь. Вы сами военный, вы знаете: без своего тыла армия не воюет.
— Знаю, — сказал Жуков.
— Тогда что же?
— Ничего, — сказал Жуков. — Я и пишу, что видел. А что с этим делать, решать не мне.
Берия смотрел на него внимательно, и в глазах у него за стёклами пенсне ничего нельзя было прочесть.
— Мы с вами, Георгий Константинович, — сказал он наконец, негромко, — оба делаем, что велено. Вы смотрите. Я строю. Каждый своё.