— Кому машет? — спросил Стёпка.
— Нам, — сказал Колька.
— А чего нам-то?
— А вон, — сказал Колька и показал на транспарант, который несли впереди, на двух палках, двое парней из формовочного. На транспаранте белым по красному было написано: «Смоленск — Ангаре». Транспарант им дали в горкоме, в последний день, и всю дорогу в поезде он пролежал на верхней полке, свёрнутый, и в Москве его развернули, и он оказался мятый, с заломами, но надпись читалась.
На Комсомольской площади их ждали. Площадь была вся в народе, от вокзала до вокзала, и над толпой стоял ровный гул, и играла где-то гармонь, и где-то ещё одна, и пели, не в лад друг другу. Колонну провели через толпу к Ярославскому, к боковому входу, и там, у входа, с бумагами в руках, стоял Шелепин.
Он увидел их ещё издали, потому что транспарант был виден издали, и пошёл навстречу, прихрамывая, и Колька, узнав его, вытянулся было, по-армейски, и Шелепин махнул ему рукой: не надо.
— Дошли? — спросил он.
— Дошли, — сказал Колька.
— Все?
Колька обернулся, посмотрел на колонну. Колонна была вся, хвост её ещё втягивался с площади.
— Все.
— Тогда на третий путь, — сказал Шелепин. — Ваши вагоны с девятого по двенадцатый. Печки затоплены, вода залита. Нары по шесть человек на ярус. Старших по вагонам я назначил ещё в Смоленске, они знают. Через три часа отправление.
Сталин приехал на Ярославский незадолго до отправления.
Решил он это накануне вечером, за ужином, на кухне, ни у кого не спрашивая, и сказал только Власику, когда тот пришёл за чаем. Власик поставил стакан и спросил, сколько людей брать. Сталин сказал, что нисколько. Власик сказал, что нисколько нельзя. Сталин сказал, что тогда двоих, и чтоб в штатском, и чтоб стояли в стороне, и чтоб не было никакого оцепления, никакой милиции, никакого начальника вокзала с рапортом.
— Узнают, товарищ Сталин, — сказал Власик. — Там народу тысячи. Узнают.
— Узнают, так узнают, — сказал Сталин. — Я не прятаться еду.
Валя у плиты слышала весь разговор, но ничего не сказала, а утром, когда Сталин вышел в переднюю одеваться, на сундуке стояла корзина, большая, плетёная, прикрытая чистым полотенцем, и из-под полотенца пахло так, что Власик, проходя мимо, сглотнул.
— Это что? — спросил Сталин.
— Пироги, — сказала Валя. — С капустой и с картошкой. Ребятам. В дорогу.
— Ты когда успела?
— Ночью, — сказала Валя. — Я вам ещё в феврале говорила: указ написали, а про пироги не подумали. Вот я и подумала.
Сталин посмотрел на корзину, на Валю, взял корзину за ручку, взвесил, крякнул и отдал Власику.
Пальто он надел старое, то самое, в котором ходил осенью на Пресню, серое, с потёртыми обшлагами, и фуражку без звезды, и Власик, оглядев его, только вздохнул.
На третьем пути стоял эшелон, длинный, вагонов на сорок, и почти весь из теплушек. Теплушки были новые, или почищенные так, что казались новыми, с трубами от печек, торчащими из крыш, и из труб шёл дым, и над всем эшелоном, вдоль всей платформы, висел этот дым, лёгкий, сизый, пахнущий берёзовыми дровами. Двери теплушек были раздвинуты, и в каждой двери стояли, сидели, свешивали ноги, курили, махали кому-то в толпе. На стенках вагонов мелом, крупно, вкривь и вкось, были написаны названия городов, откуда ехали: Калуга, Тула, Рязань, Ярославль, Смоленск, Москва, и рядом, теми же буквами, «Даёшь Ангару!», и чей-то нарисованный мелом заяц, и под зайцем подпись: «Сам ты заяц».
Сталин шёл по платформе медленно, держась ближе к вагонам, и Власик шёл за ним в двух шагах с корзиной, а двое в штатском держались ещё дальше, в толпе, и их не было видно. Платформа была полна. Провожали матери, отцы, сёстры, девушки, кто-то в ватниках, кто-то в лучшем, в шляпках, в платках, кто-то с узелками, с бутылками, с гармонью. Плакали мало, больше смеялись и кричали, и всё это мешалось в один шум, и сквозь шум откуда-то с головы эшелона доносился духовой оркестр, игравший марш, сбиваясь.
Сталина не узнавали. Шёл по платформе старик в сером пальто, грузный, с усами, в фуражке, и за ним другой, помоложе, с корзиной, и на них оглядывались, потому что шли они против потока и мешали, и сторонились, и тут же забывали. Одна женщина, в платке, с мокрым лицом, толкнула его плечом, извинилась, не глядя, и пошла дальше.
У девятого вагона, на котором мелом было написано «Смоленск» и под этим, мельче, «Ельня», Сталин остановился.
В двери вагона сидели двое, свесив ноги наружу, в шинелях без погон: один маленький, тёмный, скуластый, второй большой, рыжий, конопатый. Рыжий ел хлеб, отламывая от краюхи, маленький курил. Провожать их никто не пришёл, и они смотрели на платформу, на чужих матерей и чужих девушек, спокойно, без зависти.
— Печка греет? — спросил Сталин.
Рыжий перестал жевать и посмотрел на него сверху, из вагона.
— Греет, отец. А тебе что?
— Ничего. Покажи.
Рыжий пожал плечами, подвинулся. Сталин подошёл к самой двери, взялся за край, заглянул внутрь. В теплушке было полутемно и тепло. Посредине стояла печка, железная, круглая, на кирпичах, и труба от неё уходила в крышу, и рядом лежали дрова, наколотые, сухие, берёзовые. По обе стороны от печки шли нары, в два яруса, дощатые, и на нарах лежали мешки, шинели, сундучки. У стенки стоял бак с водой, с кружкой на цепочке. В углу, отгороженное доской, стояло ведро с крышкой.
— Воду где берёте?
— На станциях, — сказал маленький. — Старший ходит, с ведром. Нам сказали, кипяток на каждой большой станции будет. Бесплатно.
— Кто сказал?
— Он, — маленький кивнул на платформу, туда, где в толпе, у соседнего вагона, стоял Шелепин и кому-то что-то объяснял, держа в руке бумаги. — Секретарь. Хромой.
— А если не будет кипятка?
— Тогда ему напишем, — сказал маленький. — Он адрес дал.
Сталин усмехнулся в усы. Рыжий посмотрел на эту усмешку, на усы, на лицо под фуражкой, и что-то с его лицом стало происходить, медленно, будто он вспоминал что-то и не мог вспомнить. Краюха в его руке застыла на полпути ко рту.
— Как звать? — спросил Сталин маленького.
— Шилов. Николай.
— Читаешь медленно, Шилов?
Колька поперхнулся дымом.
— Откуда… — начал он и не договорил, потому что в этот момент рыжий рядом с ним вдруг соскочил с вагона на платформу, в одну секунду, и вытянулся, руки по швам, с краюхой в кулаке, и лицо у него было белое, и на белом разом проступили все веснушки.
— Товарищ Сталин, — сказал он сипло.
Узнали не сразу. Сперва узнали только те, кто стоял рядом, у девятого вагона: женщина с узелком ахнула и выронила узелок, и какой-то парень из соседней теплушки высунулся, посмотрел, спрятался и высунулся снова. Потом пошло дальше, по платформе, от вагона к вагону, шёпотом, а потом уже не шёпотом, и шум вокруг стал меняться, затихать в одном месте и нарастать в другом, и оркестр в голове эшелона ещё играл, но уже неуверенно, а потом и вовсе оборвался.
Шелепин подошёл быстро, насколько позволяла нога. Лицо у него было спокойное, но Сталин видел, что спокойствие это стоит ему труда.
— Товарищ Сталин. Не знал.
— Никто не знал, — сказал Сталин. — Я и сам до вчера не знал. Всё у тебя готово?
— Готово.
— Кипяток на станциях будет?
— На каждой узловой, товарищ Сталин. Я телеграфировал по всей дороге, до Тайшета. Каждому начальнику станции. И фамилию свою поставил.
— А от Тайшета?
— От Тайшета по ветке, сколько уложено. Дальше машинами. Леонид Ильич там уже, неделю как. Баню ставит. Пишет, что сруб подняли, крышу кроют.
Сталин кивнул.
Вокруг уже стояли кольцом, плотно, но не подходя ближе, на шаг, на два, и смотрели, и молчали. Колька тоже слез с вагона и встал рядом со Стёпкой, тоже вытянувшись, и не знал, куда девать руки, и наконец бросил окурок под вагон и спрятал руки за спину.
Сталин повернулся к Стёпке.
— Ты Ляхов?
— Так точно, — выдохнул Стёпка, и глаза у него стали совсем круглые.