Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Форрестол сказал это за кофе.

Сказал он немного. Он не дал конгрессмену ни одной бумаги, не назвал ни Токио, ни Итадзукэ, ни Хирано. Он сказал только, что неделю назад американские военные власти в Японии арестовали американского гражданина, гражданского служащего, который передавал русским секретные документы. Что этот человек до войны пятнадцать лет преподавал в Калифорнийском университете в Беркли. Что делал он это не за деньги. И что в Вашингтоне собираются сделать так, чтобы об этом никто никогда не узнал.

Конгрессмен слушал, держа чашку на весу, и не пил.

— Беркли, — сказал он, когда Форрестол замолчал.

— Беркли.

— Это мой штат, господин министр.

— Я знаю.

Конгрессмен поставил чашку на блюдце, бесшумно.

— Фамилия?

Форрестол помолчал. Посмотрел на шторы, на дверь, потом снова на конгрессмена.

— Олдэм, — сказал он. — Ричард Олдэм. Факультет восточных языков.

Конгрессмен ничего не записал. Он только кивнул, медленно, и Форрестол понял, что фамилию тот запомнил так, что не забудет.

— Почему вы говорите это мне? — спросил конгрессмен.

— Потому что вы сидите в комиссии, — сказал Форрестол. — И потому что вы зимой сказали, что страну так не напугаешь. Я это слышал. Вы были правы. Ни речью, ни деньгами её не напугаешь. Её можно напугать, только если показать, что враг уже здесь. Не в Москве. Здесь. В университете, в министерстве, в соседнем доме. — Он замолчал, потом добавил тише: — Я не сплю, конгрессмен. Уже полгода. Я лежу и думаю, сколько их. И никто, кроме меня, об этом не думает.

Конгрессмен посмотрел на него внимательно, долго, так, как врач смотрит на больного, и Форрестол это заметил и отвёл глаза.

— Я подумаю, господин министр, — сказал конгрессмен. — Спасибо за ужин.

Уехал он в десять. Форрестол проводил его до дверей, потом поднялся наверх, в кабинет, задёрнул шторы плотнее и сел к столу. Достал из ящика конверт с клочками шести страниц, подержал его и положил обратно.

Конгрессмен в ту ночь тоже не ложился.

Он сидел у себя в кабинете в здании палаты представителей, на четвёртом этаже, в маленькой комнате с окном во двор, и перед ним лежал университетский справочник Беркли за тридцать девятый год, который его секретарша нашла в библиотеке Конгресса ещё до полуночи, не задав ни одного вопроса. В справочнике на странице сто двенадцать, в списке преподавателей факультета восточных языков, стояло: «Ричард Ч. Олдэм, доцент, японский язык и литература, выпускник Йельского университета, стажировка в Императорском университете Киото».

Конгрессмен прочитал строчку несколько раз. Потом стал читать дальше, весь список факультета, тридцать одну фамилию, и выписал на отдельный лист тех, кто был на факультете одновременно с Олдэмом. Вышло девятнадцать человек. Против каждой фамилии он поставил вопросительный знак. Потом подумал и против одной поставил два: этот человек в тридцать восьмом году подписал письмо в поддержку испанских республиканцев, и конгрессмен помнил это, потому что письмо в своё время печатали в калифорнийских газетах.

Около трёх часов ночи он отложил справочник и написал письмо председателю комиссии. Письмо было короткое, на одной странице. В нём говорилось, что члену комиссии из достоверного источника стало известно об аресте американского гражданина, бывшего преподавателя Калифорнийского университета, по обвинению в передаче секретных сведений иностранной державе. Что имеются основания полагать, что данный случай не единичный. Что исполнительная власть намерена скрыть этот факт от Конгресса и от общества. И что член комиссии просит созвать закрытое заседание для решения вопроса о публичных слушаниях.

Председатель комиссии, старый южанин, двадцать лет в палате, человек ленивый и осторожный, прочитал письмо утром за завтраком и долго не мог понять, чего от него хотят. Потом понял. Позвонил конгрессмену и спросил, кто источник. Конгрессмен сказал, что не может назвать. Председатель спросил, уверен ли он. Конгрессмен сказал, что уверен. Председатель помолчал и сказал, что подумает, и думал три дня.

На третий день, в четверг, конгрессмен обедал в кафетерии на первом этаже здания палаты представителей, за угловым столиком, у окна, и за его столик, с подносом, на котором стояли тарелка бобового супа и стакан молока, сел Мерфи из «Таймс-Геральд».

Мерфи был немолод, толст, с красным лицом и с жёлтыми от табака пальцами, и писал о Конгрессе двадцать лет. Писал он плохо, длинно, с ошибками, которые за ним исправляли в редакции, но знал в этом здании всех, от председателей комиссий до лифтёров, и все знали его. Конгрессмена он знал меньше других: молодой, второй срок, сидит в комиссии на последнем стуле, вопросов не задаёт. Подсел он, потому что других свободных мест не было.

Говорили сначала о бюджете флота, потом о погоде, потом о футболе. Конгрессмен в футболе не разбирался и не скрывал этого, а Мерфи разбирался и рассказал про матч Военной академии с Флотом, который был в субботу, длинно, со всеми подробностями. Конгрессмен слушал вежливо. Когда Мерфи дошёл до конца, до последнего тачдауна, конгрессмен сказал, ровно, тем же голосом, каким говорил про бюджет:

— Мерфи, вы слышали про Токио?

Мерфи поднял голову от супа.

— Что про Токио?

Конгрессмен рассказал. Немного. Что в Токио военные власти арестовали американца, гражданского служащего, за передачу секретных документов русским. Что этот американец до войны преподавал в университете в Калифорнии. Что администрация хочет сделать так, чтобы об этом никто не узнал. И что он, конгрессмен, как член комиссии по антиамериканской деятельности, считает, что американский народ имеет право знать, кто у него работает в оккупационной администрации и кто учит его детей в университетах.

Мерфи перестал есть.

— Фамилия?

— Фамилию я вам не скажу, — сказал конгрессмен. — Это помешает следствию. Скажу только: Калифорния. Университет. Пятнадцать лет преподавания.

— Источник?

— Достоверный. В правительстве. Больше ничего.

— Я могу на вас ссылаться?

Конгрессмен подумал, вытер губы салфеткой.

— Можете написать, что член комиссии намерен добиваться публичного расследования. Это правда. Имени не надо. Пока.

Мерфи посмотрел на него внимательно, так, как смотрят на лошадь, на которую раньше не ставили, и о которой вдруг что-то узнали. Потом допил молоко, встал и ушёл, оставив на подносе половину супа, и конгрессмен видел в окно, как он, переваливаясь, идёт через двор к телефонной будке у ворот.

На четвёртый день, в пятницу, утром, газета «Таймс-Геральд» вышла с заметкой на второй полосе, внизу, в одну колонку, под заголовком «Американец арестован в Токио». В заметке было сказано, что, по сведениям из информированных источников на Капитолийском холме, американские военные власти в Японии задержали гражданского служащего оккупационной администрации, гражданина США, по подозрению в шпионаже в пользу Советского Союза. Что задержанный до войны преподавал в одном из ведущих университетов Калифорнии. Что администрация отказывается давать комментарии. И что член комиссии палаты по антиамериканской деятельности намерен добиваться публичного расследования.

Фамилии в заметке не было. Фамилию газетчик не знал. Ему сказали только «Калифорния» и «университет».

Даллес прочитал заметку в восемь утра, за кофе, у себя дома, в Джорджтауне. Прочитал дважды, сложил газету, допил кофе и поехал на службу. Там у себя на столе он нашёл записку от Хэлла, одну строку: «Видели? Кто?» Даллес написал под ней: «Флот», — и отослал записку обратно.

К полудню позвонили из Беркли. Ректор университета, старый, уважаемый, физик, лично, по междугородней линии, спрашивал, правда ли то, что пишут, и если правда, то кто. Даллес сказал, что не может комментировать. Ректор помолчал в трубке и сказал, что к нему с утра звонят журналисты и что он не знает, что им отвечать. Даллес сказал, чтобы ректор отвечал, что ничего не знает, потому что это правда. Ректор сказал, что так и сделает, и что за тридцать лет в университете ни разу не говорил журналистам «ничего не знаю» и не думал, что придётся.

57
{"b":"982957","o":1}