Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Даллес держал её в руке долго. Потом положил на стол, рядом с остальным, что прислал Керриган: опись изъятого, копию протокола допроса, восемь страниц, отпечатанных через один интервал, увеличенный кадр с плёнки, где на второй странице, во втором абзаце, было подчёркнуто красным карандашом слово «Итадзукэ», и ещё одну фотографию, сделанную в номере гостиницы при обыске. На ней были книги. Полки до потолка, книги стопками на полу, книги на подоконнике, на стуле, под кроватью, и на столе, в круге от настольной лампы, раскрытая рукопись, исписанная мелким почерком.

Пакет пришёл армейской почтой, с курьером, самолётом через Гонолулу, в понедельник, в последний день октября, через неделю после телеграммы. Даллес вскрыл его сам и до обеда никого к себе не пускал.

Протокол он прочитал два раза. Олдэм не отпирался. Назвал всё, что передал, с весны, по порядку, по датам, и Керриган, судя по пометкам на полях, сверил каждую бумагу с журналом и нашёл, что Олдэм назвал всё и ничего не прибавил. Денег не брал. На вопрос «почему» отвечать отказался. Через кого Хирано передавал книги дальше, не знал. Под конец спросил, нельзя ли отправить ему туда, куда отправят, его рукопись. Осталось сорок страниц.

Ниже Керриган приписал от руки, что обвиняемый содержится в военной тюрьме Сугамо, что дело будет слушать военный трибунал командования, что документы для трибунала готовы и что командование просит указаний Вашингтона о том, вести ли дело открыто.

В три часа Даллес пошёл к Хэллу.

Хэлл прочитал протокол быстро, по-адвокатски, пропуская то, что знал, и задерживаясь на том, чего не знал. Дочитав, снял очки и долго тёр их платком.

— Без денег, — сказал он.

— Без денег.

— Это хуже.

— Это намного хуже, — согласился Даллес. — Купленного можно перекупить. А этого не перекупишь. Он делал это потому, что считал правильным. И таких у нас в стране больше, чем купленных. Купленных, может, десяток. А таких, которые читают про их очереди и про их цены и думают, что там что-то получается, у нас, я боюсь, тысячи. Большинство из них ничего никогда не передаст. Им нечего передавать. Но всякий раз, когда мы будем находить такого, как этот, все остальные будут под подозрением.

Хэлл надел очки.

— Что предлагаете?

Даллес предложил тишину. Дело слушать в Токио, закрыто, трибуналом. Приговор не публиковать. Олдэма из списков отдела политического советника вычеркнуть задним числом, как уволенного по собственному желанию. Канал через Аомори, теперь известный, не трогать и попробовать понаблюдать, не придёт ли по нему ещё кто-нибудь. В самом Вашингтоне не делать ничего, что могло бы попасть в газеты.

— Президент просил сказать ему раньше газет, — напомнил Хэлл.

— Значит, скажем ему сегодня. А газетам не скажем вовсе.

Президент принял их в седьмом часу, в жилой половине, в музыкальной комнате, где стоял рояль. Когда они вошли, он играл, и не перестал, пока не доиграл до конца фразы, что-то медленное, Шопена, кажется, неуверенно, с ошибкой в одном месте, которую он повторил дважды, будто проверял. Потом закрыл крышку и повернулся на табурете.

— Токио, — сказал он.

— Токио, господин президент.

Даллес доложил коротко. Президент слушал, глядя на крышку рояля, и, когда Даллес дошёл до того места, где Олдэм не взял денег, поднял голову.

— Преподаватель, — сказал он. — Из Беркли.

— Да, господин президент.

— У меня в Индепенденсе был учитель латыни, — сказал президент. — Мистер Палмер. Он тоже ничего не брал. Ни за что. Даже когда мы, мальчишки, приносили ему яблоки, он брал одно и остальные отдавал обратно. Лучший учитель в округе. Я его до сих пор помню. — Он помолчал. — Что вы хотите?

Даллес изложил то же, что Хэллу. Тишину. Трибунал в Токио, закрытый. Ничего в газетах.

Президент слушал, не перебивая, а когда Даллес кончил, долго молчал, постукивая пальцами по крышке рояля.

— Я десять лет был в сенате, Аллен, — сказал он наконец. — Ловил генералов на приписках. Знаете, чему я там научился? Тому, что в этом городе тишины не бывает. Бывает только отсрочка. Кто-то в Токио уже знает. Кто-то здесь знает. Флот знает, потому что флот получает сводки по проливам. — Он посмотрел на Хэлла. — Если это выйдет наружу, а это выйдет, лучше, чтобы мы к тому времени уже что-то сделали. Чтобы никто не мог сказать, что мы прятали.

— Что вы предлагаете, господин президент? — спросил Хэлл.

— Проверку, — сказал президент. — Тихую. Пусть все министерства проверят, кто у них имеет доступ к секретным бумагам. Кто, откуда, с кем. Не охоту. Проверку. Я подпишу распоряжение. Если спросят, мы скажем: проверяли и до того, как узнали про Токио. — Он открыл крышку рояля, посмотрел на клавиши и закрыл снова. — А трибунал пусть будет закрытым. Тут вы правы.

Даллес вышел из Белого дома в девятом часу. Было холодно, с реки дул ветер, и листья с вязов на Пенсильвания-авеню неслись по тротуару, шурша, и забивались под колёса машин. Распоряжение о проверке президент подписал на следующее утро. В нём не было ни слова про Токио.

Сводки по проливам флот действительно получал. И копию телеграммы Керригана, ту, первую, короткую, которую Керриган отправил в Вашингтон в тот же вечер, когда опечатали лавку, тоже получил флот. Её разослали, как положено, всем, кто имел отношение к Японии, и среди адресатов был министр флота.

Форрестол прочитал её только в субботу, за два дня до того, как Даллес вскрыл пакет, когда разбирал накопившиеся за неделю сводки, в одиннадцатом часу вечера, у себя дома, в кабинете на втором этаже, при закрытых шторах. Шторы он задёргивал теперь всегда, даже днём, даже когда в комнате никого не было, и жена перестала его спрашивать почему. Он прочитал телеграмму, положил её на стол, встал, подошёл к окну, отогнул край шторы и посмотрел на улицу. Улица была пуста. Фонарь у соседнего дома горел, под фонарём стояла чья-то машина, тёмная, без огней, и Форрестол смотрел на неё минут пять, пока не разглядел, что это машина соседа, доктора, которую тот всегда ставил у фонаря. Он отпустил штору и вернулся к столу.

Спал он в ту ночь три часа. Проснулся в четыре, лежал до шести, глядя в потолок, потом встал, оделся и сел к столу, и к восьми утра у него было исписано шесть страниц. Он писал, что Токио только начало. Что если один преподаватель в отделе политического советника мог полгода передавать русским всё, что видел, то таких людей в министерствах может быть сколько угодно. Что русский сделал так, что многие простые люди здесь, на Западе, смотрят на него без страха и даже с интересом, и что это опаснее любой бомбы, потому что бомбу видно, а это нет. Что тихая проверка, которую затевает президент, ничего не даст, потому что проверять будут те же люди, которых надо проверять. Что нужен кто-то со стороны. С полномочиями. С голосом.

Страницы он перечитал, порвал и бросил в корзину. Потом достал их из корзины, сложил клочки в конверт, конверт запечатал и убрал в ящик стола, под ключ.

В понедельник вечером, в тот самый вечер, когда Даллес и Хэлл были у президента, у Форрестола ужинал конгрессмен из Калифорнии.

Конгрессмен был молод, тридцать шесть лет, второй срок в палате, и в Вашингтоне его знали мало, а те, кто знал, говорили о нём разное. Говорили, что он умён и что умеет ждать. Говорили, что у него нет друзей, только полезные знакомые. В комиссии палаты по антиамериканской деятельности, куда его посадили в прошлом году, потому что никто из старших туда не хотел, он сидел на последнем стуле у стены и за год не задал ни одного вопроса, который попал бы в газеты. Зимой, когда президент выступал перед обеими палатами, конгрессмен сидел в третьем ряду и после речи сказал кому-то в коридоре, что речь хорошая, но страну так не напугаешь. Форрестол это слышал. Тогда он не обратил внимания. Теперь вспомнил.

Ужинали вдвоём, в столовой, при закрытых шторах. Жена Форрестола вышла поздороваться и ушла наверх. Подали бифштекс, конгрессмен ел аккуратно, мелкими кусками, и пил воду, а не вино. Говорили о флоте, о бюджете, о том, что Конгресс урезал программу постройки авианосцев, и конгрессмен слушал внимательно, вежливо, и Форрестол видел, что тот ждёт, когда хозяин скажет то, ради чего позвал.

56
{"b":"982957","o":1}