Вор уже вставал из-за стола.
Иван Палыч бросил на стол мелочь и пошёл следом.
Вор вышел через боковую дверь. Иван Палыч оказался в узком проходе между домами и успел увидеть, как кепка мелькнула у поворота. Он ускорил шаг. Человек обернулся, на миг встретился с ним взглядом и рванул вперёд.
— Стой!
Погоня началась так же внезапно, как в ту ночь на станции. Узкий переулок вынес их к задам рынка: пустые прилавки, сложенные ящики, ржавые навесы. Вор перемахнул через какую-то решётку, Иван Палыч за ним, едва не порвав брюки. Они пробежали через тёмный двор, где старуха развешивала бельё и взвизгнула им вслед, и вылетели на другую улицу.
Дыхание у Ивана Палыча уже срывалось. Вор был лёгкий, жилистый и бежал как гончая. Перед ним открылась широкая площадь с аркой посередине, и там, у остановки, стоял трамвай.
Иван Палыч прибавил шагу. Он нагнал беглеца у самой арки, схватил за куртку и дёрнул на себя. Они оба налетели на кирпичную стену. Вор рванулся, но Иван Палыч уже знал, что делать: перехватил его правую руку, завёл за спину, вывернул кисть вверх и упёрся большим пальцем в точку у плеча, где проходит нерв. Это был не боевой приём, а врачебный: так вправляют вывихи, и так же просто их устраивают.
Вор охнул, согнулся пополам, и кепка слетела на мостовую. Лицом он вжался в кирпичи.
— Тихо, — сказал Иван Палыч ему в ухо. Дышал он тяжело, но голос был спокойный, почти ласковый, и от этого вору стало ещё страшнее. — А не то без руки останешься! Понял? — И, напрягая память, повторил по-немецки: — Klar?
— Пустите… — просипел вор по-русски. Он дёрнулся и тут же взвыл сквозь зубы. На лбу у него выступил пот. — Пустите, говорю! Руку сломаете!
— Это ты верно заметил: сломаю. И вторую вдобавок, щенок! Не будешь говорить — инвалидом станешь. Кто тебе платит? Кто был тот человек?
— Никто не платит! — Голос у вора дрожал. — Я сам. Я сам себе хозяин. Продаю, кто покупает. Сегодня этот, завтра другой. — Он всё же усмехнулся, через силу, одним углом рта. — Вы вот тоже могли бы купить.
— Что ты им продал?
— А это вы у вашего переводчика спросите. — Он усмехнулся уже зло. — Он вам не Рейнхольд. Спросите, как он живой остался в Кронштадте в марте семнадцатого.
Иван Палыч ослабил хватку на долю секунды. Этого хватило.
Вор рванулся, оставил у него в руках оторванную пуговицу и в два прыжка оказался на подножке трамвая, который как раз тронулся. Он обернулся на ходу и издевательски поклонился. Звякнул звонок, и вагон покатил по улице, набирая ход.
Иван Палыч остался стоять под аркой, тяжело дыша. В кулаке у него была тёмная костяная пуговица. Над головой, в вечернем небе, ещё теплился закат.
Глава 5
Ночной портье отдал ключ, не поднимая глаз от газеты. На втором этаже было тихо. Только в конце коридора, под дверью Рейнхольда, виднелась жёлтая полоска света.
Иван Палыч дошёл до своего номера, постоял с ключом в руке и повернул обратно. Постучал дважды, негромко.
— Кто?
— Петров.
Замок щёлкнул. Рейнхольд стоял в жилете и при галстуке, как человек, который и не думал ложиться. На столе были разложены бумаги, пепельница доверху набита окурками.
— Проект протокола, — сказал он. — Завтра Лобанов захочет прочесть, надо перепечатать…
Иван Палыч прикрыл за собой дверь, достал из кармана костяную пуговицу и положил на бумаги. Ходить вокруг да около не хотелось. Он был достаточно опытен, чтобы распознать ложь.
— Это оторвалось от пальто человека, которого я сегодня догнал у Изарских ворот. Он просил передать вам вопрос. Спросить, как вы остались живы в Кронштадте в марте семнадцатого.
Рейнхольд не ответил. Он смотрел на пуговицу так, словно она могла укусить. Потом сел, неловко, боком, и потёр лоб ладонью.
— Я не следователь, — сказал Иван Палыч. — Но хотел бы услышать ответ на этот вопрос, причём правдивый. От того, как вы ответите, зависит многое.
— Вот ведь чёрт! — грустно усмехнулся Рейнхольд. — Ладно, скрывать уже бессмысленно. Фамилия у меня настоящая. Всё остальное в анкете выдумано. Там написано, что учился я в Риге, в семнадцатом служил писарем при интендантстве. А я на самом деле был мичманом. Мне было двадцать два года.
— Флот?
— Да. В первый же день убили адмирала Вирена. К вечеру убивали уже без всяких списков, по погонам. Я просидел трое суток в угольной яме. Меня спрятал старшина из нашей команды, которого я когда-то не отдал под суд, хотя положено было. Он вернул долг. Принёс бумаги умершего писаря, велел забыть своё имя и уходить из города.
— А вор? С которым вы встречались.
— Из той же команды. Не из тех, кто убивал, а из тех, кто выискивал и доносил. В Берлине, в мае, когда всё, казалось, давно забылось, он подошёл ко мне на улице, поздоровался по-русски и назвал мой чин. — Рейнхольд поднял глаза. — Вы понимаете, что для наших людей значит бывший офицер с чужими бумагами в торгпредстве? Лобанов сочтёт, что я шпион. А Лобанов человек честный, но прямой, как дубинка, и разбираться не станет.
— Что вы ему передавали?
— Расписание поездов. Название гостиницы. Когда вы выходите из номера. Больше ничего. Про ящики он спрашивал, я сказал: оборудование, он и сам видел. Конверт у фонтана в Берлине… — Он усмехнулся одним краем рта. — Это деньги. Мои, не казённые. Я откладывал с жалованья. Хотел откупиться…
— Он спрашивал обо мне?
— Всё время. Кто вы, откуда у вас такие полномочия. Я отвечал: врач, учёный. Больше я сам не знаю.
— «Право руля», — сказал Иван Палыч. — В Берлине за ужином вы сказали «Рижский залив» и сами не заметили, как у вас вырвалась команда.
Рейнхольд закрыл глаза.
— Привычка, — сказал он. — От неё не отделаться. Я прошу вас, Иван Павлович, не говорить Лобанову и Валдису. Я честно служу. Но мне не поверят.
Иван Палыч взял пуговицу, повертел в пальцах и опустил обратно в карман.
— Я подумаю. Условие такое: если он назначит новую встречу или подойдёт, вы скажете мне сразу же, в тот же день. И больше никаких конвертов.
— Хорошо.
— И перестаньте курить в комнате без форточки. Вы себя угробите раньше, чем он.
У двери он оглянулся. Рейнхольд сидел, уставившись на свои бумаги, и пальцы у него едва заметно дрожали.
* * *
Во вторник утром на площадке грузили кирпич, и по размытой дождями дороге то и дело пробегал рабочий с тачкой. Контора подрядчика помещалась в длинном дощатом бараке с вывеской «STASSENBURG CO.», прибитой так криво, что с одной стороны слова приходилось читать, наклонив голову.
Лобанов шёл впереди, по-хозяйски держа портфель под мышкой. Штольц, свежий, выбритый, в светлом костюме, на ходу рассказывал о каких-то поставках. Рейнхольд переводил. Иван Палыч не слушал их, всё больше смотрел по сторонам. Спал он часа три, но голова была ясной, как бывает после долгого дежурства.
— Вы просили договоры с субподрядчиками, — Штольц пропустил их в барак и повернулся к Ивану Палычу. — Господин Рингельман обещал на следующей неделе. Но если вы настаиваете, мы можем показать предварительные варианты уже сегодня.
— Настаиваю, — сказал Иван Палыч.
Штольц улыбнулся, кивнул.
В бараке было две комнаты. В первой стояли столы, чертёжная доска и железная печка. Над печкой висела вешалка с рабочими куртками. Иван Палыч скользнул по ним взглядом и остановился на крайнем крючке.
Там висела серая мягкая шляпа. Поля чуть смяты впереди и слева, лента потемнела от пота. Точно такая была вчера в Штернекере на человеке, который передавал вору толстый конверт.
— Чья шляпа? — спросил он как бы между делом.
— Бухгалтера, — быстро ответил Штольц. — Он нездоров. То есть он в отпуске, да. Вернётся в июле.
— Какой неожиданный отпуск посреди строительства.
— У нас всё по расписанию, господин Петров. — Штольц уже раскладывал бумаги на столе. — Прошу.
Иван Палыч сел, взял верхний лист и сделал вид, что читает. Строчки были ровные, цифры красивые. Думал он о другом. У шляпы стояла пепельница, а в пепельнице лежали два окурка с жёлтыми мундштуками. Такие же окурки он видел вчера на подоконнике в проходе за железной дверью пивной.