Литмир - Электронная Библиотека

— Спасибо, Валдис. Правда, спасибо.

— Не за что. Не хватало ещё, чтобы тебя там беспокоило, что дома. И вот что ещё. — Валдис кивнул в сторону соседнего вагона, где светловолосый переводчик вежливо беседовал с товарищем Лобановым. — Рейнхольд. Бумаги в порядке, биография безупречная. Слишком безупречная, по-моему. Проверить глубже не успел, так что при нём лишнего не болтай, а там видно будет.

— Понял.

— Вот и славно. Ну, ступай, поезд ждать не будет. Смотри там в оба, Иван Палыч. А как вернёшься — расскажешь.

Он ещё раз хлопнул доктора по плечу и растворился в толпе так же внезапно, как появился.

Грянул станционный колокол, паровоз протяжно загудел, выпуская белые клубы пара. Иван Палыч поднялся в вагон, Захар полез следом, и вскоре уже высунулся из окна, размахивая шарфом, словно настоящий авиатор. У киоска с газетами седой господин в соломенной шляпе деловито навёл на вагоны небольшой фотографический аппарат — наверное, обычный любитель. Иван Палыч отметил это машинально и тут же забыл. Ненадолго.

Перед самым отправлением он поймал на себе взгляд Рейнхольда: переводчик стоял у соседнего окна и смотрел не на перрон, а на него. Заметив, что доктор смотрит в ответ, он вежливо наклонил голову.

Москва поплыла назад — дачные платформы, огороды, золотые купола в закатной дымке. Иван Палыч сидел у окна и думал о том, что если память ему не изменяла — а в этом вопросе она не изменяла никогда, — то в июле двадцать первого безвестный ефрейтор выйдет из своей крошечной партии, а потом вернётся в неё уже единоличным председателем.

Колёса набирали ход.

Глава 2

В Ригу прибыли под утро. Там шёл мелкий дождик. Латвийские пограничники листали советские паспорта так осторожно, словно те могли взорваться. Товарищ Лобанов терпеливо ждал печатей, прижимая к груди портфель, а Рейнхольд безупречным своим немецким объяснял что-то чиновнику в фуражке с кокардой. Чиновник кивал, потом поставил штампы, ни разу не улыбнувшись.

На перроне Иван Палыч увидел соломенную шляпу. Ту самую, что мелькнула в Москве у киоска на Виндавском вокзале. Седой господин с фотографическим аппаратом покупал у лотошника газеты, потом неторопливо направился к тому же составу и скрылся в вагоне второго класса.

«Любитель, — сказал себе доктор. — Просто любитель». И сам себе не поверил. Слишком уж много насмотрелся таких вот «любителей», которые потом докладывали кому следует о каждом его шаге. Ещё один такой, глазастый?

Дальше поезд пошёл через ровные поля, аккуратные хутора и станции, на которых все надписи были сначала на двух языках, а потом на одном. Лобанов весь день сидел с немецким разговорником на коленях и зубрил слова для переговоров. Время от времени он доставал из портфеля проект договора, водил толстым пальцем по строчкам и бормотал вполголоса:

— Пятьдесят на пятьдесят. Паи поровну, прибыль пополам, лицензия наша, а производство ихнее. Fünfzig zu fünfzig…

Это были главные условия, ради которых его отправили в Баварию, и он твердил их, как заповедь. Рейнхольд, сидевший напротив, слушал с неизменной вежливостью.

— А вот слово «копейка» как будет? — Лобанов нахмурился над разговорником. — Пфенинг, да? Один пфенинг?

— Пфенниг, товарищ Лобанов, — мягко поправил переводчик. — С двумя «н», и ударение на первом слоге. Немцы любят, когда о деньгах говорят мягко.

— Я не немцам, я Внешторгу отчитываться буду, — буркнул Лобанов. Но повторил: «Пфенниг». И записал в тетрадочку.

— Вы, товарищ Лобанов, зря так стараетесь, — не удержался Иван Палыч. — В этом договоре цифры такие, что до пфеннигов дело дойдёт разве что при пересчёте сдачи с миллионов.

— А вот сдачу мы тоже посчитаем, — с достоинством ответил Лобанов. — Государственные деньги. До последнего пфеннига. — И сам удивился, как ловко это у него вышло.

Рейнхольд тихо улыбнулся и отвернулся к окну.

Иван Палыч тоже посмотрел в окно и подумал вдруг о том, что по этой ровной мирной земле всего три года назад проходила самая страшная война в истории. И что через двенадцать лет по ней снова пойдут колонны.

Двенадцать лет. Срок вроде бы огромный: целая жизнь, школа от первого класса до выпускного. Успеешь и завод построить, и дочь вырастить, и кучу дел переделать. Так казалось сначала.

Но он слишком хорошо помнил, как пять лет назад очнулся в теле земского врача в больнице села Зарное. Казалось, это было вчера. Время здесь не шло, а летело, и каждый год пролетал быстрее предыдущего. Не успеешь оглянуться, как эти двенадцать превратятся в двенадцать месяцев, потом в двенадцать недель.

А потом начнётся ад. Горящие города, эшелоны, лагеря, цифры погибших, которые нельзя выговорить, не заикнувшись. И среди тех самых колонн будут идти сегодняшние мальчишки с этих хуторов, которые сейчас носятся по межам с палками вместо ружей.

Мысль была такой тяжёлой, что Иван Павлович невольно сморщился, словно получил удар под дых.

* * *

Ночью поезд встал.

Иван Палыч спал плохо, ворочался. А вот Лобанов храпел на верхней полке, уронив на грудь карту Баварии. В коридоре светилась тусклая лампа. Доктор вышел, прислонился к окну, увидел за стеклом маленькую станцию: жестяной фонарь и лужи на перроне.

На перроне стоял Рейнхольд. Он был без шляпы, в тёмном плаще, разговаривал с человеком, которого Иван Палыч не мог разглядеть: тот стоял спиной, под козырьком, в кепке. Разговор длился не больше минуты. Рейнхольд что-то коротко сказал, человек кивнул и ушёл в темноту, а переводчик поднялся обратно в вагон.

Они столкнулись в тамбуре.

— Не спится, Иван Павлович? — Рейнхольд улыбнулся своей безупречной улыбкой. — А я вот вышел размять ноги. Привычка: в дороге всегда хочется подышать.

— Бывает, — кивнул доктор.

Больше ни слова они друг другу не сказали, но Иван Палыч заметил, что на башмаках Рейнхольда нет ни пятнышка. Хотя перрон был в лужах.

Додумать эту мысль он не успел. По коридору, расталкивая пассажиров, бежал Захар, в одной рубашке и с выпученными глазами.

— Иван Палыч! В багажном вагоне чужой! Я на перрон вышел, а он там ящики ломает!

Они выскочили на перрон. Поезд стоял с погашенными огнями в хвосте, дверь багажного вагона была приоткрыта, и оттуда доносился скрежет. Захар бросился вперёд, Иван Палыч за ним. Из вагона с той стороны, где не было перрона, спрыгнул человек, приземлился на щебень и побежал через пути.

— Стой! — рявкнул Захар. — А ну, стой!

Куда там! Человек нырнул под стоящий на соседней ветке товарный состав и пропал. Иван Палыч с Захаром прыгнули следом, пролезли под вагоном, ободрав колени, и оказались между двумя длинными рядами теплушек. Впереди мелькнула спина в кепке.

— За ним!

Погоня вышла нелепая. Они бежали между составами, спотыкаясь о шпалы, а беглец то нырял под сцепки, то лез на подножки. Иван Палыч в какой-то момент поймал себя на том, что ему почти весело: давно он не бегал вот так, за кем-то, по рельсам, в темноте.

Захар оказался быстрее. Он сделал отчаянный рывок и в прыжке сбил беглеца с ног. Вдвоём они покатились по щебню.

— Держи его!

Человек извернулся, ударил Захара локтем в лицо и вскочил. Иван Палыч шагнул навстречу, и тут на другом конце станции пронзительно свистнул паровоз.

— Состав! — вскрикнул Захар, схватившись за разбитый нос. — Чёрт бы его побрал! Иван Палыч, уйдёт состав!

Беглец, видно, подумал о том же. Он рванул в сторону, ловко перепрыгнул через упор, кепка слетела у него с головы. В тусклом свете фонаря мелькнуло худое лицо с острым носом, и до доктора донеслась короткая, но отчётливая брань. По-русски. С кронштадтским, как говорили в прежние времена, загибом.

Потом парень исчез.

Паровоз свистнул второй раз. Они побежали обратно. Иван Палыч с трудом втащил Захара на подножку последнего вагона уже на ходу. Кто-то в тамбуре подхватил его под локти.

— Что случилось? — Рейнхольд стоял в дверях. — Мне послышалось…

3
{"b":"982674","o":1}