Закрыв дверь на стул и попросив Фрица постоять в коридоре, Захар извлек из ящика перочинный нож и принялся осторожно разрезать подкладку.
— Вот… — На ладонь выпала плотно скрученная трубочка денег. — Все целое.
Пересчитали вдвоем, на кровати, под настороженное дыхание Фрица за дверью. Две коричневые пятидесятки, четыре синие сотни, двенадцать бумажек с серыми елочками…
— Семьсот сорок, — сказал Захар.
— Сколько? — Иван Павлович переспросил, хотя прекрасно расслышал.
— Семьсот сорок марок. Ровно. А что?
Доктор медленно сел на единственный целый стул. Мюллер ясно назвал сумму: три тысячи восемьсот. Либо Фробинг, не моргнув, приписал себе лишнее — это было бы вполне в духе аферистов, любивших запас прочности. Либо кто-то и в самом деле взял из шкафа остальное — три тысячи с лишним, — но не они.
— Захар, — тихо сказал он. — Тот парень в кепке. Который вошел в контору сразу за нами. Ты ведь видел, как он влетел? И Анна говорила то же самое.
— Видел. Мельком.
— Сколько он там пробыл?
— Не знаю, Иван Палыч… Мы убегали. Сначала — мы, потом шаги… Потом — выстрел…
Он замолчал. Доктор тоже. На полу тихо шуршала смятая бумага из-под матраса. Где-то во дворе ребятишки опять играли в «чику», и биты звонко щелкали о консервные банки.
Гунявый, безработный и бессемейный, влетел в открытую контору и, возможно, успел заглянуть в уже вскрытый шкаф. А потом получил пулю в лоб — и вместе с ней, надо полагать, лишился всего, что успел прихватить.
Значит, в ту ночь в конторе побывал еще один человек. Третий.
Глава 20
Анну Калиш Мюллер допрашивал не в управлении, а в кабинете доктора Бёмера, на Мариенплац, за тяжелым письменным столом, под портретом какого-то усатого судьи в мантии. Это было условие адвоката: никаких подвалов, никаких «изоляторов», только протокол, свидетель и две подписи — его и самого криминального кандидата.
Анна говорила, как на исповеди — тихо, без красного берета, в строгом платье фрау фон Рёдер, перешитом на скорую руку. Рассказала про Карла и его пачку «Юно», про усатого комиссара, про двести марок и про липу, за которую ей полагалось прятаться. Мюллер писал сам, не доверяя ни секретарю, ни машинистке. Только раз остановился, спросил:
— Вы готовы повторить это под присягой?
— Если меня потом не убьют, — тихо сказала Анна.
— Не убьют, — отрезал Мюллер. И добавил совсем иначе, вполголоса, так, чтобы слышал только Иван Павлович, сидевший рядом: — Хольцер с сегодняшнего утра на больничном. Говорят, желудок. Очень внезапно.
Доктор кивнул. Желудок… Конечно. Он в таких случаях, помнится, прописывал покой и диету. Диету Хольцеру теперь придется соблюдать долго.
Анну оставили у вдовы. Фрау фон Рёдер, к удивлению всех, уже научила «племянницу» штопать носки и вязать шерстяные жилеты, а Штольц жаловался, что в доме теперь невозможно курить.
* * *
Бандероль принесли в гостиницу утром. Тонкий пакет из плотной бумаги, перевязанный бечевкой, с обратным адресом, который доктор узнал бы из тысячи: «Эрнст Вайберг. Книги и ноты. Берлин, Кантштрассе». Внутри лежал потрепанный клавир — Моцарт, фортепианные пьесы, — и записка на хорошей желтоватой бумаге: «Многоуважаемый господин Петрофф! Высылаю заказанные Вами ноты. Надеюсь, они Вам понравятся. Остаюсь с глубоким уважением, Э. Вайберг».
Ноты Иван Павлович, разумеется, не заказывал. Он запер дверь, задернул шторы, зажег настольную лампу и принялся осторожно нагревать обратную сторону записки над стеклянным колпаком. Бумага чуть пожелтела. Между строк, как проступающие на запотевшем стекле буквы, поползли коричневые слова.
«Иван Павлович. Берикуль проверили через Томск. Прииск действительно восстановлен весной, оформлен как смешанное общество „Марзолото“, и доля иностранного капитала проходит через берлинскую фирму, к которой у Стассенбурга не меньше отношения, чем у нас к римскому папе. В Госбанк сдается не все. Недостача около десятой части добычи. Колчаковские двести килограммов числятся в описи эшелона пропавшими. Москве они нужны. Людей, чтобы помочь на месте, прислать не можем: быстро не получится. Лобанову пока ничего. Действуйте по обстоятельствам. Вернете золото — получите все, что попросите. Вайберг надежен. В. И.».
Дочитав, он погасил лампу и несколько минут сидел в полутьме, не двигаясь. Все, что просил, значит… Ну да, красиво сказано. Но ведь главное было не в этом! Главное, что в Москве подтвердили то, о чем Макс догадался по бумагам, а Захар — по железной двери шкафа. И то, что подкреплений не будет. Все — самим. Привычное, в общем-то, дело.
Записку Иван Павлович сжег в пепельнице, ноты поставил на полку — «пригодятся». Заодно подумал, что и Моцарт, пожалуй, теперь не обидится: за последний год ему столько раз приходилось служить тайнописи…
* * *
— Они не просто продали золото, — сказал Макс. — Они продали его вперед.
В этот раз встречу назначили не в «Мадонне с гвоздикой», а в кабинете дяди Вилли, в глубине гаража. Максимилиан Штенберг сидел на перевернутом ящике из-под масла, с блокнотом на коленях, а Захар, как ни странно, и здесь успел заглянуть под капот какого-то «Опеля» и теперь стоял, вытирая руки тряпкой.
Макс побывал в «Стассенбурге» еще раз — как бухгалтер «Баварского товарищества», с хорошо составленной сметой на дополнительные перевозки. Фробинг принял его любезно, показал чертежи, предложил кофе. Как и в прошлый раз, часть бумаг лежала на столе — открыто, без стеснения. Привычка к безнаказанности, как справедливо заметил Макс.
— Фьючерсный контракт, — пояснил он, раскрыв блокнот. — Поставка ста килограммов золота в слитках не позднее первого августа сего года, франко Цюрих, на хранение в банк. Покупатель — консорциум. Часть цюрихцев, часть здешних. Аванс — шестьдесят процентов от стоимости, уже выплачен. Залог — «месторождения Восточного Камеруна». Вот только Камерун, как мы помним…
— Французский, — кивнул Иван Павлович.
— Вот-вот. Значит, золото они берут не из Камеруна. А аванс, по моим прикидкам, потратили. Часть пошла партии, часть — на тот самый новый «Мерседес», часть — на грузовики… Теперь им надо выполнить поставку. Золото у них есть, судя по всему. Но оно должно физически оказаться в Цюрихе к первому августа.
— А как вывезти золото из Германии? — спросил Захар. — Нельзя же просто положить его в чемодан.
— Можно, — усмехнулся Макс. — Но тогда на границе придется иметь дело с таможней. А если у вас есть бумага, где написано, что вы везете «лабораторное оборудование» от уважаемой фирмы с разрешением на экспорт… — Он вдруг понизил голос: — Я видел такой бланк. Фирменный, «Баварское фармацевтическое товарищество». Декларация на вывоз. С подписью господина Рингельмана. Заполнена не вся — графа «содержимое» пуста. Подпись уже стоит. Печати нет, печать у секретаря.
— У того, пухленького? — переспросил доктор.
— У нового. Ну, он, правда, ничего не знает, насколько мне известно… Просто выдает печать по первому требованию.
Иван Павлович медленно прошелся между ящиками. Теперь картина складывалась, и складывалась очень красиво, как всегда бывает у профессионалов: сначала продать — потом вывезти, пока никто не опомнился. Под прикрытием концессии, которой доверяют, потому что она — русская и немецкая сразу, а значит, как бы ничья.
— Макс, — сказал он, — давайте вот о чем. Что случится, если золото к первому августа в Цюрих не придет?
Бухгалтер медленно снял очки и протер их платком.
— Тогда покупатели потребуют возврата аванса. С неустойкой. А денег нет. Они потрачены. Фробинга и Мравичека потянут в суд, а там — посмотрим, как они выкрутятся. Это называется мошенничество в особо крупных размерах, герр Петрофф. И самое интересное — поползут слухи. Цюрихские партнеры не любят потерянных денег, и банки — тоже. А кто будет следующим кредитором «Стассенбурга»? Кто вообще даст им хоть одну марку после этого?