— Вы пришли сказать мне об этом? — спросил он.
— Нет. — Штольц улыбнулся. Улыбка получилась тёплой, почти дружеской, и это было хуже всего. — Я пришёл сказать, что передумал. Договоры с субподрядчиками будут у вас сегодня. Не на следующей неделе. К полудню принесут в контору Рингельмана. Вы просили, и вы правы: техническому директору надо видеть всё до подписи. Приказ о вашем назначении Лобанов подпишет сегодня же.
Он взял шляпу со стола.
— И ещё. — Штольц задержался в дверях. — В следующий раз, когда вам понадобится прогулка, скажите мне. Я знаю здесь места поинтереснее кирпичных сараев.
Дверь закрылась без стука.
Иван Палыч постоял посреди комнаты. Потом подошёл к портфелю, расстегнул застёжки и проверил бумаги. Всё лежало на месте. Только письмо Лобанова, которое он оставил сверху, теперь лежало под образцом договора. Кто-то перекладывал бумаги, и сделал это очень аккуратно.
Он вышел в коридор. На стуле у лестницы, скрестив руки на груди, дремал Захар. Заспанные глаза открылись сразу.
— Вернулись, — сказал он. — Я собирался идти к Лобанову в семь.
— Не надо. Иди спать.
— А казарма?
— Позже.
В конце коридора приоткрылась дверь Рейнхольда. Рейнхольд стоял в щели одетый не по-домашнему, в пальто, со шляпой в руке, и было видно, что он не ложился. Он посмотрел на Ивана Палыча, потом на дверь его номера, потом снова на него. Губы дрогнули, словно он собирался что-то сказать.
Иван Палыч сделал шаг к нему. Дверь закрылась тихо, и замок щёлкнул дважды.
— Что с ним? — шёпотом спросил Захар.
— Устал, — сказал Иван Палыч. — Поговорим позже.
* * *
В одиннадцатом часу в дверь постучали. Иван Палыч, так и не лёгший, открыл сразу. На пороге стоял Лобанов, застёгнутый на все пуговицы, с портфелем под мышкой и недовольным лицом.
— Рейнхольда нет, — сказал он. — Стучу уже четверть часа. Портье говорит, ушёл в седьмом часу. «На почту».
— Опять почта? — сказал Иван Палыч.
— Вот именно, опять! Что там можно делать целыми днями? — Лобанов махнул рукой. — Ладно. Рингельман ждёт в полдень, без переводчика мы там как две вороны на заборе.
В вестибюле на диванчике сидел Захар. Он так и не ушёл спать, это было видно по заломленной кепке и красным глазам. Лобанов оглядел его с головы до ног.
— Студент. По-немецки бойко?
— Бойко.
— Поедешь с нами. Только чтобы цифры не путал. У нас тут не копейки, а марки, за каждую ответишь.
В конторе на Бриннерштрассе их встретили Рингельман и Штольц. На столе лежали три тонкие папки, перевязанные зелёной тесёмкой. Захар переводил медленно, но точно, а Иван Палыч читал, и цифры сходились. Кирпич, цемент, монтаж оборудования. Двое субподрядчиков брали подозрительно мало, но это были вопросы на потом.
— Подписываем, — сказал Лобанов и выложил приказ с печатью торгпредства. — Иван Павлович, с этого часа вы технический директор с правом подписи. Временно, конечно, как и договаривались.
Штольц пожал Ивану Палычу руку. Рингельман поздравил по-немецки, Захар перевёл. Всё было тепло, гладко, и Иван Палыч то и дело ловил себя на том, что смотрит на дверь.
* * *
В гостинице он поднялся на второй этаж один. Лобанов остался в вестибюле писать телеграмму в Москву, Захар ждал внизу. Дневной портье выслушал его без вопросов: «Господин Рейнхольд, кажется, нездоров. У него сердце». И молча протянул ключ.
Номер Рейнхольда был убран. Постель не смята. Чемодан стоял у шкафа, но шкаф был пуст, и бумаги со стола исчезли. Пепельницу кто-то вычистил, и от этого комната казалась нежилой, как купе после высадки пассажира.
Иван Палыч вспомнил бледное лицо в щели, пальто и шляпу в руке. Надо было тогда не отходить, а стучать.
На столе лежал конверт. Он узнал почерк раньше, чем прочёл надпись: «Ивану Павловичу. Лично».
Внутри был листок, исписанный торопливо, карандашом.
«Иван Павлович. Хотел сказать Вам утром, когда Вы вернулись, но у Вас сидел Штольц, а потом Вы вышли в коридор не один. Ночью, пока Вы гуляли, он подошёл к гостинице. Он назначил встречу сегодня, в семь, у Изарских ворот, там же, где Вы поймали его в понедельник. Я должен прийти один, иначе он идёт к Лобанову и всё расскажет. У него есть бумаги из Кронштадта. И ещё снимки. Посмотрите сами. Простите, что не открыл всего раньше. Если не вернусь до утра, не ищите. Р.»
Он перевернул конверт. На ладонь выскользнула фотография.
Глянцевая, чёткая. Улица, пивная с низкой аркой и железной дверью. Иван Палыч в тёмном пиджаке стоит перед ней спиной к объективу, чуть наклонившись, словно прислушивается. Часы на фонаре показывали без десяти семь. В витрине аптеки напротив, на самом краешке кадра, отражался человек с треногой. Соломенная шляпа.
Он держал фотографию и чувствовал, как холодеют пальцы.
Под первым снимком лежал второй. Тоньше, потёртый по краям, с жёлтой каймой от старого фиксажа. Перрон, круглые часы, киоск с газетами. Виндавский вокзал. На переднем плане человек с чемоданом, ещё не оглянувшийся. Он сам.
На обороте, карандашом, одно слово: «Москва».
Иван Палыч подошёл к окну. Внизу, во дворе, дворник мёл брусчатку, и метла шуршала ровно, как часы. На церкви за крышами пробило два.
До семи оставалось пять часов.
Глава 6
Лобанов закончил телеграмму и уехал в торгпредство с папками договоров, пообещав вернуться к шести. Иван Палыч дождался, когда за ним закроется дверь, и поманил Захара к себе в номер.
— Закрой. Сядь. Разговор есть.
Он разложил на столе обе фотографии и положил рядом записку, прикрыв ладонью нижнюю половину, где стояла подпись. Захар прочёл первые строки, поднял глаза и ничего не спросил.
— Конверт у фонтана в Берлине, — сказал Иван Палыч, — был не просто так. Больше я пока сказать не могу, это не моя тайна. Рейнхольд сегодня утром ушёл из гостиницы, чемодан оставил, шкаф пуст. В семь вечера у него встреча у Изарских ворот. Один он идти не должен.
— Вы поедете?
— Поеду. Но до семи у нас пять часов. Посмотри на снимки внимательно. Ты зорче меня. Может, что-то приметишь, или мысли какие появятся.
Захар взял первую фотографию, повернул к окну и сощурился. Потом перевернул.
— Вот тут, внизу, у самого края. Сухая печать, тиснение. — Он поднёс карточку к свету. — «Atelier Lindner, Schwabing, Leopoldstraße». Это настоящий адрес, здесь такие ставят на каждый отпечаток.
Второй снимок он разглядывал дольше.
— А это печатали в Москве. На обороте штамп: «Фото Б. Кагана. Арбат». Бумага дешёвая, химию плохо промыли, видите, по краям жёлтое. Торопились. — Он помолчал. — Иван Палыч, а как эта карточка оказалась в Мюнхене раньше нас?
Об этом Иван Палыч уже думал. Поезд из Москвы шёл через Ригу, Берлин, пересадки, ожидание. Фотография могла прийти быстрее только одним путём: кто-то ехал впереди них или в том же вагоне.
Он вспомнил соломенную шляпу, мелькнувшую у киоска на Виндавском вокзале. Тогда он решил, что ошибся.
— Значит, нам нужен Линднер, — сказал он. — Первый снимок сделан в понедельник, а печатали вчера или сегодня. У фотографа остались негативы и записи.
— А Рейнхольд?
— Рейнхольд подождёт до семи. Одевайся.
* * *
Ателье помещалось на третьем этаже доходного дома на Леопольдштрассе, над табачной лавкой. На лестнице пахло гипосульфитом и жареным луком. На двери висела эмалевая табличка с готической надписью «Lindner. Porträts. Reproduktionen». Захар позвонил дважды. Минуту спустя дверь отворилась, и на пороге возник старик в бархатной куртке с лупой, поднятой на лоб, как у часовщика.
— Was?
Он говорил громко и смотрел не на гостей, а куда-то в сторону их плеч. На левой руке у него была чёрная перчатка, правая оставалась голой, с коричневыми от реактивов пальцами.
Захар представил их коротко: приезжий врач из России и его переводчик, у них есть вопрос к мастеру по поводу одного отпечатка. Старик пожевал губами и посторонился.