Литмир - Электронная Библиотека

— Вы пришли сказать мне об этом? — спросил он.

— Нет. — Штольц улыбнулся. Улыбка получилась тёплой, почти дружеской, и это было хуже всего. — Я пришёл сказать, что передумал. Договоры с субподрядчиками будут у вас сегодня. Не на следующей неделе. К полудню принесут в контору Рингельмана. Вы просили, и вы правы: техническому директору надо видеть всё до подписи. Приказ о вашем назначении Лобанов подпишет сегодня же.

Он взял шляпу со стола.

— И ещё. — Штольц задержался в дверях. — В следующий раз, когда вам понадобится прогулка, скажите мне. Я знаю здесь места поинтереснее кирпичных сараев.

Дверь закрылась без стука.

Иван Палыч постоял посреди комнаты. Потом подошёл к портфелю, расстегнул застёжки и проверил бумаги. Всё лежало на месте. Только письмо Лобанова, которое он оставил сверху, теперь лежало под образцом договора. Кто-то перекладывал бумаги, и сделал это очень аккуратно.

Он вышел в коридор. На стуле у лестницы, скрестив руки на груди, дремал Захар. Заспанные глаза открылись сразу.

— Вернулись, — сказал он. — Я собирался идти к Лобанову в семь.

— Не надо. Иди спать.

— А казарма?

— Позже.

В конце коридора приоткрылась дверь Рейнхольда. Рейнхольд стоял в щели одетый не по-домашнему, в пальто, со шляпой в руке, и было видно, что он не ложился. Он посмотрел на Ивана Палыча, потом на дверь его номера, потом снова на него. Губы дрогнули, словно он собирался что-то сказать.

Иван Палыч сделал шаг к нему. Дверь закрылась тихо, и замок щёлкнул дважды.

— Что с ним? — шёпотом спросил Захар.

— Устал, — сказал Иван Палыч. — Поговорим позже.

* * *

В одиннадцатом часу в дверь постучали. Иван Палыч, так и не лёгший, открыл сразу. На пороге стоял Лобанов, застёгнутый на все пуговицы, с портфелем под мышкой и недовольным лицом.

— Рейнхольда нет, — сказал он. — Стучу уже четверть часа. Портье говорит, ушёл в седьмом часу. «На почту».

— Опять почта? — сказал Иван Палыч.

— Вот именно, опять! Что там можно делать целыми днями? — Лобанов махнул рукой. — Ладно. Рингельман ждёт в полдень, без переводчика мы там как две вороны на заборе.

В вестибюле на диванчике сидел Захар. Он так и не ушёл спать, это было видно по заломленной кепке и красным глазам. Лобанов оглядел его с головы до ног.

— Студент. По-немецки бойко?

— Бойко.

— Поедешь с нами. Только чтобы цифры не путал. У нас тут не копейки, а марки, за каждую ответишь.

В конторе на Бриннерштрассе их встретили Рингельман и Штольц. На столе лежали три тонкие папки, перевязанные зелёной тесёмкой. Захар переводил медленно, но точно, а Иван Палыч читал, и цифры сходились. Кирпич, цемент, монтаж оборудования. Двое субподрядчиков брали подозрительно мало, но это были вопросы на потом.

— Подписываем, — сказал Лобанов и выложил приказ с печатью торгпредства. — Иван Павлович, с этого часа вы технический директор с правом подписи. Временно, конечно, как и договаривались.

Штольц пожал Ивану Палычу руку. Рингельман поздравил по-немецки, Захар перевёл. Всё было тепло, гладко, и Иван Палыч то и дело ловил себя на том, что смотрит на дверь.

* * *

В гостинице он поднялся на второй этаж один. Лобанов остался в вестибюле писать телеграмму в Москву, Захар ждал внизу. Дневной портье выслушал его без вопросов: «Господин Рейнхольд, кажется, нездоров. У него сердце». И молча протянул ключ.

Номер Рейнхольда был убран. Постель не смята. Чемодан стоял у шкафа, но шкаф был пуст, и бумаги со стола исчезли. Пепельницу кто-то вычистил, и от этого комната казалась нежилой, как купе после высадки пассажира.

Иван Палыч вспомнил бледное лицо в щели, пальто и шляпу в руке. Надо было тогда не отходить, а стучать.

На столе лежал конверт. Он узнал почерк раньше, чем прочёл надпись: «Ивану Павловичу. Лично».

Внутри был листок, исписанный торопливо, карандашом.

«Иван Павлович. Хотел сказать Вам утром, когда Вы вернулись, но у Вас сидел Штольц, а потом Вы вышли в коридор не один. Ночью, пока Вы гуляли, он подошёл к гостинице. Он назначил встречу сегодня, в семь, у Изарских ворот, там же, где Вы поймали его в понедельник. Я должен прийти один, иначе он идёт к Лобанову и всё расскажет. У него есть бумаги из Кронштадта. И ещё снимки. Посмотрите сами. Простите, что не открыл всего раньше. Если не вернусь до утра, не ищите. Р.»

Он перевернул конверт. На ладонь выскользнула фотография.

Глянцевая, чёткая. Улица, пивная с низкой аркой и железной дверью. Иван Палыч в тёмном пиджаке стоит перед ней спиной к объективу, чуть наклонившись, словно прислушивается. Часы на фонаре показывали без десяти семь. В витрине аптеки напротив, на самом краешке кадра, отражался человек с треногой. Соломенная шляпа.

Он держал фотографию и чувствовал, как холодеют пальцы.

Под первым снимком лежал второй. Тоньше, потёртый по краям, с жёлтой каймой от старого фиксажа. Перрон, круглые часы, киоск с газетами. Виндавский вокзал. На переднем плане человек с чемоданом, ещё не оглянувшийся. Он сам.

На обороте, карандашом, одно слово: «Москва».

Иван Палыч подошёл к окну. Внизу, во дворе, дворник мёл брусчатку, и метла шуршала ровно, как часы. На церкви за крышами пробило два.

До семи оставалось пять часов.

Глава 6

Лобанов закончил телеграмму и уехал в торгпредство с папками договоров, пообещав вернуться к шести. Иван Палыч дождался, когда за ним закроется дверь, и поманил Захара к себе в номер.

— Закрой. Сядь. Разговор есть.

Он разложил на столе обе фотографии и положил рядом записку, прикрыв ладонью нижнюю половину, где стояла подпись. Захар прочёл первые строки, поднял глаза и ничего не спросил.

— Конверт у фонтана в Берлине, — сказал Иван Палыч, — был не просто так. Больше я пока сказать не могу, это не моя тайна. Рейнхольд сегодня утром ушёл из гостиницы, чемодан оставил, шкаф пуст. В семь вечера у него встреча у Изарских ворот. Один он идти не должен.

— Вы поедете?

— Поеду. Но до семи у нас пять часов. Посмотри на снимки внимательно. Ты зорче меня. Может, что-то приметишь, или мысли какие появятся.

Захар взял первую фотографию, повернул к окну и сощурился. Потом перевернул.

— Вот тут, внизу, у самого края. Сухая печать, тиснение. — Он поднёс карточку к свету. — «Atelier Lindner, Schwabing, Leopoldstraße». Это настоящий адрес, здесь такие ставят на каждый отпечаток.

Второй снимок он разглядывал дольше.

— А это печатали в Москве. На обороте штамп: «Фото Б. Кагана. Арбат». Бумага дешёвая, химию плохо промыли, видите, по краям жёлтое. Торопились. — Он помолчал. — Иван Палыч, а как эта карточка оказалась в Мюнхене раньше нас?

Об этом Иван Палыч уже думал. Поезд из Москвы шёл через Ригу, Берлин, пересадки, ожидание. Фотография могла прийти быстрее только одним путём: кто-то ехал впереди них или в том же вагоне.

Он вспомнил соломенную шляпу, мелькнувшую у киоска на Виндавском вокзале. Тогда он решил, что ошибся.

— Значит, нам нужен Линднер, — сказал он. — Первый снимок сделан в понедельник, а печатали вчера или сегодня. У фотографа остались негативы и записи.

— А Рейнхольд?

— Рейнхольд подождёт до семи. Одевайся.

* * *

Ателье помещалось на третьем этаже доходного дома на Леопольдштрассе, над табачной лавкой. На лестнице пахло гипосульфитом и жареным луком. На двери висела эмалевая табличка с готической надписью «Lindner. Porträts. Reproduktionen». Захар позвонил дважды. Минуту спустя дверь отворилась, и на пороге возник старик в бархатной куртке с лупой, поднятой на лоб, как у часовщика.

— Was?

Он говорил громко и смотрел не на гостей, а куда-то в сторону их плеч. На левой руке у него была чёрная перчатка, правая оставалась голой, с коричневыми от реактивов пальцами.

Захар представил их коротко: приезжий врач из России и его переводчик, у них есть вопрос к мастеру по поводу одного отпечатка. Старик пожевал губами и посторонился.

11
{"b":"982674","o":1}