— Почему мне?
— Потому что вы единственный, кого они боятся. Я не знаю почему. Но боятся. — Рингельман криво усмехнулся. — Крамер спрашивал про вас в тот день, когда вы приехали. Откуда, зачем, на каком основании технический директор. Я рассказал. Все, что знал. Простите.
Ключ был теплый от кожи. Иван Павлович взял его и сжал в кулаке.
— Время вышло, — сказал по-немецки надзиратель, и дверь с лязгом отворилась.
Рингельман встал, одернул мятый пиджак и вдруг церемонно, по-старомодному, наклонил голову — как кланяются людям, которым долго были обязаны, но так и не сумели отплатить.
— Всего доброго, герр Петрофф. Берегите себя.
* * *
Мюллер ждал у ворот, прислонившись к бетонному столбу, и курил — Иван Павлович впервые видел его с папиросой. Дым он выпускал сквозь зубы, коротко, словно экономил.
— Ну? — спросил он, едва доктор вышел.
— Он напуган, — сказал Иван Павлович. Рейнхольд встал рядом, и перевод, как всегда, повис в воздухе вполголоса. — Больше, чем вы думаете. Но не вас. Он боится людей в вашем управлении. Тех, кто связан с Хольцером и с теми, кому Хольцер служил.
— Это я и так знаю.
— Он говорит, что Фробинг выкупил его векселя еще в девятнадцатом. После этого делал с ним что хотел. Крамера прислал Фробинг. Рингельман подписывал бумаги, не читая. Когда понял, было поздно.
— Все?
— Он просит перевода в другую камеру. Одиночку. И охрану, которой можно доверять.
Мюллер затянулся и выбросил окурок под ноги. Придавил каблуком.
— Вы что-то не договариваете, герр Петрофф.
— Он бормотал много, — спокойно ответил Иван Павлович. — Половина — слезы, половина — жалобы на жену. Я не врач для таких пациентов.
Мюллер молчал секунд пять. Потом, не меняя выражения, кивнул.
— Хорошо. Я переведу его сегодня же. В одиночку, в крыло для следственных. Поставлю своих людей у двери. Тех двоих, вы знаете. Они, конечно, не ангелы, но по крайней мере мои.
— Благодарю.
— Не благодарите, — сказал Мюллер. — Если через три дня окажется, что вы мне лгали, я вам это припомню.
Он повернулся и пошел к автомобилю — прямой, тощий, в новеньком мундире, сидевшем на нем, как на вешалке. Иван Павлович смотрел ему вслед и думал, что этот человек, пожалуй, чувствует ложь так же безошибочно, как опытный хирург чувствует нагноение под кожей. Еще немного, и поймет.
* * *
В гостинице он заперся в номере, задвинул занавески и долго стоял посреди комнаты, не зная, куда деть ключ. В ячейке — записи. Даты. Подписи. Все, что мог вспомнить и записать вор, трус и, в сущности, не самый плохой человек, угодивший в мясорубку. А может быть, там пусто. Или ловушка.
Прятать ключ в чемодан было нелепо. В матрас — тем более: найдут в первую же ночь, если будут искать. В карман? Обыщут. В ботинок? Смешно.
Взгляд упал на пиджак, брошенный на кресло. Из кармана торчал краешек красного бархата.
Красный берет Анны Калиш лежал там с того дня, как она уехала. Выцветший на солнце, с вытертым кантом. Иван Павлович взял его, вывернул подкладку — тонкий серый шелк, чуть пожелтевший от пота. Аккуратно вспорол шов маленьким перочинным ножом и вложил ключ между шелком и войлоком. Зашил толстой ниткой, неловко, как заштопывают рану новичок.
Получилось почти незаметно. Он повертел берет в руках. Вещь, на которую никто не обратит внимания. Бывшая принадлежность девушки с вокзала, как пережиток прошлой жизни. Самое надежное место.
— Иван Палыч! — в дверь постучали, три коротких. Захар. — Это я.
Он вошел, как всегда, шумно, с каким-то свертком под мышкой, и, увидев берет, замер.
— Это что?
— Талисман, — спокойно сказал доктор. — Садись. Мне нужно с тобой поговорить.
— О чем?
— Через пару дней я, возможно, уеду. В Берлин. На несколько дней, может, на неделю. Тебе придется остаться с Лобановым, Штольцем и Рейнхольдом. Если что-то случится… — он помедлил, подбирая слова, — … слушай Штольца. Он знает больше, чем кажется. И Макса. Макс умнее нас обоих.
— А вы зачем?
— Затем, что одна история еще не закончилась.
Захар помолчал, глядя на красный берет в его руках.
— Это про Крамера?
— И про Крамера тоже.
— Я с вами.
— Нет, — сказал Иван Павлович. — Не в этот раз.
Захар хотел возразить, но, взглянув на его лицо, промолчал. Только вынул из свертка бутылку лимонада и жестяную коробку с печеньем — гостинцы, купленные, видимо, на последние деньги, — и поставил на стол, как кладут оберег.
* * *
Заснуть он не смог. Лежал, глядя в потолок, считал трещины в лепнине, думал о Бад-Грисбахе, о Шварцвальде, о человеке, которого ему предстояло спасти и которого он никогда не видел. Эрцбергер… Депутат рейхстага, министр финансов, подписавший перемирие в Компьене. Для одних — предатель, для других — человек, сделавший то, что никто другой не решился. Его ненавидели с такой страстью, что хватало на двоих Генрихов с пистолетами. В январе двадцатого в него уже стреляли — у здания суда, молодой лейтенант, из тех, кто верил, что страну продали за чечевичную похлебку. Тогда Эрцбергер остался жив. Но такие люди не прощают промаха, а «Консул» не ошибается дважды: второй раз приходят уже не мальчишки, а те, кого учили убивать.
Что можно сделать за три недели? Меньше трех, если считать дорогу. Предупредить — но как, чтобы поверили? Приехать — но как объяснить, откуда знаешь? Стать рядом — но кто он такой, этот русский врач, чтобы стоять рядом с таким человеком…
В коридоре зашаркали шаги. Остановились у двери. Иван Павлович приподнялся на локте и тотчас же услышал стук — три коротких, тихих, как у Захара. Но голос был другой: старческий, осторожный, ночного портье.
— Герр Петрофф? Telefon. Die Polizei.
Он накинул халат и спустился в вестибюль. Трубка лежала на конторке, рядом с погасшей лампой. Портье деликатно отошел в сторону и сделал вид, что поправляет ключи на доске.
— Слушаю.
— Это Мюллер, — голос в трубке был ровным и очень, очень тихим. — Рингельман мертв.
Иван Павлович не двинулся.
— Как?
— Его перевели в одиночку, как мы договорились. У двери сидели двое моих людей. Надзиратель принес чай, они смотрели, как он пьет. Нашли час назад, на ночном обходе. Предварительно — цианистый калий. — Пауза. — Мои люди ничего не видели. Они божатся, что никто, кроме надзирателя, не входил. А надзирателя еще не нашли.
— Я понял.
— Нет, герр Петрофф. Вы пока не поняли. — В трубке щелкнуло, словно Мюллер переложил ее из руки в руку. — Приезжайте. Сейчас. И захватите с собой все, что он вам дал.
Ивана Павловича словно ударили под ребра. Он стоял в полутемном вестибюле, держа в руке холодную эбонитовую трубку, и слышал, как гулко стучит в висках кровь.
Он ничего не говорил о ключе. Ни слова. Ни Мюллеру, ни Рейнхольду, ни кому-либо другому на свете.
Откуда тогда Мюллер знает, что что-то было?