К Изарским воротам они пришли без пяти девять. Колокола ближайшей церкви только что отзвонили к службе, на площади было непривычно тихо, и трамваи ходили редко. Под сводом пахло так же, как в четверг: сырым камнем и конским навозом. Рейнхольд принёс пустую жестянку из-под леденцов и коробок спичек. Иван Палыч не стал спрашивать зачем.
Шантажист опоздал на десять минут, но пришёл. Выбритый, в своей кепке, с газетным свёртком под мышкой. Он остановился в трёх шагах и сразу протянул свёрток.
— Здесь всё.
Иван Палыч развернул газету. Внутри лежала стопка бумаг с кронштадтскими печатями: копия приказа, страница из списка команды с подчёркнутой фамилией, выцветшая карточка молодого мичмана в форменной тужурке. Под ними лежала плоская жестяная коробка с негативами, переложенными папиросной бумагой. Иван Палыч вынимал полоски по одной и смотрел на свет. Фонтан в Берлине. Дверь пивной. Спины в тёмных пиджаках на Максимилианштрассе. На одном кадре он узнал самого себя: сутулый силуэт на ночной улице под газовым фонарём.
— Сорок один кадр, — сказал шантажист. — Ни одного не оставил. Можете пересчитать.
— Обязательно пересчитаем, — холодно ответил Иван Палыч, достал конверт и отсчитал тысячу марок. Шантажист проверил их, шевеля губами, и разложил по разным карманам.
— Вы просили три, — сказал он.
— Вместе с задатком полторы. Больше вы не стоите, и вы это знаете.
Тот не обиделся. Он помолчал, оглянулся на проезд и вдруг заговорил тише:
— Вы хороший человек, доктор. Поэтому скажу. Крамера не бойтесь, когда он кричит. Он никогда не кричит. Он вежливо просит войти и вежливо просит подождать. Я знал двоих, кого он вот так просил подождать. Обоих больше никто не видел.
— Вы едете сегодня?
— В двенадцать, с вокзала. Сначала пройдусь по набережной. В последний раз, говорят, красиво.
Он дотронулся до козырька, повернулся и пошёл вниз, к реке, быстрым шагом, но уже не так, как человек, за которым гонятся.
Рейнхольд спустился к воде по каменным ступеням под мостом. На другом берегу сидел одинокий рыбак, больше никого. Он поставил жестянку на плоский камень, разложил бумаги и чиркнул спичкой.
Сначала занялась копия приказа. Бумага свернулась и почернела. Потом карточка: молодое лицо в мундире сморщилось, потемнело и исчезло. Негативы вспыхнули белым пламенем, потянуло едким дымом, и Рейнхольд скармливал их огню полоску за полоской, отворачиваясь от дыма и не торопясь.
— Мичман умер в угольной яме в Кронштадте, — сказал он, не поднимая головы. — Теперь хоть похороны были.
Когда в жестянке остался серый пепел, он высыпал его в реку. Течение подхватило и унесло. Рейнхольд вытер ладони платком и впервые не оглянулся по сторонам.
— Странно, — сказал он. — Мне не стало легче. Стало пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
— Поставьте новую.
— Писарь поставит. Что-нибудь простое. Стол и лампу. — Он слабо улыбнулся. — Для начала хватит.
Ему хотелось сказать что-то ещё, но сверху, с набережной, донёсся шум. Кто-то кричал, потом резко и длинно засвистел полицейский. Над парапетом Людвигсбрюкке собиралась толпа, а вдоль воды бежал мальчишка, размахивая картузом.
— Утопленник! Утопленника вытащили!
Тело лежало на гальке у самой воды. Двое рабочих вытащили его багром, полицейский стоял рядом, держась за кобуру. Лицом вверх, глаза открыты. Разбитая губа, жёлтый синяк у виска. Кепка запуталась в корягах чуть ниже по течению.
Иван Палыч не помнил, как оказался рядом. Он присел на корточки, и врачебный взгляд сработал раньше рассудка. Пены в уголках рта нет. Вода из лёгких не шла. А на шее под воротником проступали два тёмных пятна от больших пальцев.
Он умер раньше, чем попал в реку.
В нагрудном кармане у мертвеца полицейский нашёл мокрую пачку марок. Все полторы тысячи, нетронутые. Не ограбление.
— Не вмешивайтесь, — выдохнул Рейнхольд у него за спиной по-русски. — Ради Бога, ни слова.
Иван Палыч выпрямился и поднял голову. На мосту, у самого парапета, стоял высокий сутулый человек в светлом летнем костюме со шляпой в руке. Он смотрел вниз, на тело. Потом перевёл взгляд на Ивана Палыча.
Крамер коснулся двумя пальцами полей шляпы, как здороваются через улицу со знакомым, надел её и пошёл прочь с моста, не оглядываясь.
«Если, конечно, ничто не помешает». Вчера, на балконе, это звучало как вежливая оговорка. Помешать Крамеру мог только один человек: тот, кто назвал его имя вслух. А это имя Иван Палыч сам вытянул из вора в четверг, под сводом Изарских ворот.
Полицейский тронул его за плечо и что-то спросил. Рейнхольд перевёл мёртвым голосом:
— Он видит, что вы врач. Просит остаться и назвать имя для протокола.
Глава 8
Комиссар появился минут через десять, когда рабочие уже накрыли тело мешковиной. Невысокий, плотный, в мятом котелке и в штатском, с усами, подстриженными так аккуратно, будто их разглаживали утюгом. Он выслушал полицейского, прошёл по гальке, постоял над мертвецом и только потом поднял глаза на толпу.
— Кто нашёл? Кто из господ имеет сказать?
Рейнхольд за спиной Ивана Палыча тихо переводил. Иван Палыч шагнул вперёд раньше, чем успел подумать, нужно ли это.
— Я врач. Я осмотрел тело.
Комиссар оглядел его с головы до ног: тёмный костюм, платок в нагрудном кармане, неместный выговор.
— Ваше имя?
— Петров. Иван Павлович. Врач, представитель русской торговой делегации.
Слово «русской» произвело своё действие. Усы дрогнули, лицо стало вежливым и чуть более закрытым, как закрывают ставни, когда во двор входит чужая собака.
— Вы знали покойного?
Это был вопрос, которого Иван Палыч ждал. Отвечать «нет» он не стал. На такие вопросы нельзя отвечать «нет», если человек сам стоял у ворот в четверг, на глазах у кондуктора и торговки каштанами.
— Видел несколько раз. Он предлагал мне билеты на скачки.
Рейнхольд замешкался долю секунды и перевёл ровно.
— Бумаг при нём нет, — сказал комиссар, скорее себе, чем им. — Железнодорожный билет до Вены, деньги, кепка. — Он наклонился и коснулся мешковины носком ботинка. — Река, господин доктор, выбрасывает много людей. Летом особенно.
— У него на шее два кровоподтёка. От больших пальцев. И в лёгких нет воды.
Рейнхольд перевёл, и теперь в его голосе слышалась дрожь, которую он не успел спрятать. Комиссар посмотрел на Ивана Палыча долго и без любопытства.
— Утопленников цепляют баграми, господин Петров. Багор оставляет много следов. К тому же вы осматривали его пять минут, на берегу, без инструментов. Полицейский врач осмотрит его в морге с инструментами. Я благодарю вас за участие.
Он вынул блокнот, записал фамилию и адрес гостиницы, захлопнул обложку и кивнул, давая понять, что разговор окончен.
* * *
Лобанов открыл им сам. Захар стоял у окна, сунув руки в карманы.
— Ну что, получили свои негативы? — спросил Лобанов, впуская гостей. — Без пяти девять ушли, а теперь уже одиннадцатый час. Долго что-то…
Иван Палыч прикрыл дверь и рассказал, коротко и по порядку. Негативы сгорели. Вор получил деньги и ушёл гулять по набережной. Через сорок минут его вытащили из реки. Смягчать историю про следы на шее не стал.
Лобанов слушал и постепенно менялся в лице. Сначала побледнели губы, потом лоб покрылся влажной плёнкой. Он опустился на стул, не глядя, куда садится.
— Полторы тысячи марок, — сказал он. — Нетронутые. В кармане.
— Да.
— А лента? На пачке была банковская лента?
Иван Палыч помедлил. Он понял, куда идёт вопрос.
— Была.
— Торгпредская, — глухо сказал Лобанов. — Я получал эти деньги в банке на Максимилианплац, и клерк перевязывал их при мне. Они все с номерами. У меня записано, сколько я выдал вам на представительские, и вы расписались. — Он поднял на Ивана Палыча взгляд. — Если кому-нибудь взбредёт в голову спросить, зачем советский специалист платил человеку, которого потом нашли задушенным…