Ну да, все правильно — НСДАП как раз входила в их сферу. Политическая полиция отслеживала деятельность партий и групп, которые воспринимались как угроза существующему порядку. Ввелась борьба с коммунистическими и другими радикальными организациями, в том числе — и реваншистскими, и откровенно нацистскими.
Впрочем, борьба выходила какая-то непоследовательная, огромное количество тех же полицейских чиновников откровенно поддерживала правых радикалов, и по мере возможности занималась саботажем.
Как хоть они Гитлера-то умудрились арестовать?
— Сейчас сюда приведут задержанного, герра Гитлера, — недобро прищурился Мюллер. — И я выслушаю и вас, и его…
Иван Павлович дернулся и с изумлением посмотрел на полицейского.
Как это — приведут? Он что же, не в курсе? Или Гитлера снова уже успели арестовать? Вообще-то было, за что… Но, не слишком ли для баварской полиции расторопно?
— Так, а теперь, дорогой Оскар Карлович, прошу снова переводить дословно!
Предупредив, Петров потер переносицу и посмотрел Мюллеру в глаза — темные наглые глаза молодого полицейского бюрократа, уверенного, что ему позволено если и не все, то очень и очень многое.
— Позвольте уточнить, господин криминальный кандидат, вы хотите провести очную ставку? Если так, то позволю себе напомнить — сия процедура является следственным действием и проводится в рамках уголовного дела. Значит, уголовное дело в отношении герра Гитлера уже возбуждено?
Мюллер резко побледнел, щеки его пошли красными пятнами…
Ага, занервничал! И сказать нечего!
Пряча довольную улыбку, Иван Павлович мысленно поблагодарил своих старых друзей из бывших «сыскных»: Гробовского, Иванова, Шлоссера… Без них он и не вник бы в такие вот юридические тонкости!
Надо же, самого Мюллера напугал! Правда, тот еще не вошел в силу… Дай Бог, и не войдет! Никогда…
Впрочем, герр криминальный кандидат быстро справился со своей растерянностью и кривовато усмехнулся:
— Уверяю вас, это вовсе не очная ставка, господа! Просто беседа… Понимаете, надо кое-что уточнить… Минуточку…
Выйдя из-за стола, Мюллер подошел к висевшему на стене телефонному аппарату и снял трубку:
— Изолятор? Мюллер, шестой отдел…
Рейнхольд шепотом переводил… да и так почти все было понятно.
— Шесто-ой! Да-да, политический! Задержанного Адольфа Гитлера в четыреста шестую, пожалуйста… Что-о?
Дернувшись, Генрих посмотрел на телефонную трубку, словно на ядовитую змею:
— Как это — отпустили? По чьему приказу? Почему? Кто приказал, спрашиваю? Ах, сам господин Шнайдхубер… Понятно… А что же меня-то не… Понимаю. Яволь!
Усевшись за стол, Мюллер с полминуты смотрел в окно, а затем вдруг яростно шмыгну носом:
— И тем не менее! Последний к вам вопрос. Знакомы ли вы с господином Дрекслером, слесарем Баварских железнодорожных мастерских?
— Не имею чести! — уверенно отозвался Петров.
— Хорошо…
Покладисто согласившись, Мюллер вытащил из ящика стола записку… ту самую, что под диктовку доктора написал Амзораков в маленьком кафе на Мариенплац!
«Господину Дрекслеру. Обращаюсь к Вам, потому что не могу больше молчать. Герр Гитлер ведет дело к расколу и хочет установить в партии единоличную диктаторскую власть, наплевав на мнение старых членов. Обращаю так же внимание на провокационный характер выступлений герра Гитлера…»
— Ну, записка? — Иван Павлович равнодушно повел плечом. — И что?
— Она написана не немцем, — покривил губы полицейский. — Ват здесь ошибка. и здесь… и здесь… Сморите, герр переводчик!
— Ну, ошибки… И что с того?
— А еще мы знаем, кто ее подбросил! — торжествующе промолвил Мюллер. — Нет, не по почте… Ее бросил в почтовый ящик Дрекслера некий молодой человек! Восточной внешности, в белом кашне! Мы его очень скоро найдем, не сомневайтесь.
— Ну, найдете, — доктор закинул ногу на ногу и рассмеялся. — И что будете инкриминировать?
А вот на это простой вопрос ответа у Мюллера не имелось! Не заматерел еще, опыта не набрался. Что же касаемо мотивов — то они были написаны на лице! Пользуясь служебным положением, парень просто хотел досадить «красным», тем более — из большевистской России! Они ведь тоже виноваты в том, что Германия проиграла войну! Ну, да — Брестский мир, но… все-таки…
* * *
Выйти на «Стассенбург» оказалось довольно просто. Даже не надо было спрашивать разрешения у Рингельмана — господин Петров, как технический руководитель концессии, имел право лично заключать контракты (в том числе — транспортные) определяющего значения для «Баварского фармацевтического товарищества» не имеющие. Ну, подумаешь, перевозки.
Раним июльским утром, добравшись за город, доктор бросил машину у складов и вместе с Рейнхольдом направился в транспортную контору.
Вдалеке, за железной дорогой и пеленой синего леса, вставало солнце. Несмотря на ранний час, на стройке уже кипела работа — у котлована стояли все те же грузовики «Заурер», рабочие с тачками деловито разгружали кирпич.
Вот и длинный дощатый барак…
Вывеска «STASSENBURG CO.» висела все так же криво, никто ее не поправил. Да и, верно, не до того было. Интересно, как они смогли выпутаться из той некрасивой истории с оружием? Наверное, дали кому-нибудь взятку. Да… скорее всего.
В бараке, за шатким столом, сидел худой человек с трехдневной щетиной и, листая какие-то бумаги, курил папироску. Рядом, на столе, лежала мятая белая пачка «Юно Йосетти». Армейские…
— Guten Morgen!
Войдя, Иван Павлович громко поздоровался по-немецки и тут же оглянулся на переводчика:
— Оскар Карлович, поясните товарищу, кто мы такие и чего хотим.
— Здравствуйте, господин Петров! — бросив русскую фразу, худой поднялся на ноги и протянул руку. — Я вас знаю.
— Смотрю, вы говорите по-русски? — улыбнулся доктор.
— Немного, — конторщик потер щетину. — У нас многие говорят. Плен, знаете ли… Водка, сельодка, матрошка! И еще — квас. О, квас — это вкусно!
Худой неожиданно расхохотался… и тут же закашлялся, схватившись за грудь.
Иван Павлович вскинул глаза:
— Газы?
— Они, проклятые…
Схватив жестяную кружку, конторский зачерпнул воды из стоявшего в углу, на табуретке, ведра и выпил ее быстрыми судорожными глотками.
— Я бы вам кое-что прописал, — вдруг улыбнулся Петров. — Я — доктор. Да и вообще — у нас фармацевтическая концессия!
— Пропишете? Пилюли? — мужчина, наконец, откашлялся. Уже не молодой, но и не такой и старый — лет сорока. — Не люблю пилюли. Но уколы ненавижу еще больше!
— Я вам микстуру выпишу… Найдется карандаш и листок?
— Да-да, пожалуйста… Ох, совсем забыл… Шенкер. Клаус Шенкер, старший служащий.
— Очень приятно!
— Вы ведь, верно, по делу, господа?
— Да, — коротко кивнул Иван Павлович. — Но, нам нужна ваша главная контора. И главное начальство. На Лилиенштрассе почему-то нет… А ведь в телефонном справочнике указано!
— А-а, так потому и нет, что переехали! — Шенкер снова кашлянул и рассмеялся. — Дороговато нынче на Лилиенштрассе… Перебрались в Хайдхаузен. Это на правом берегу Изары… Адрес я вам напишу!
Клаус схватился за карандаш:
— Там, за пивной «Landstreicher», длинный такой дом… Вход с торца. Ну, увидите вывеску… Спросите герра Отто Фробинга. Или Мравичека, это здоровый такой чех. Оба по-русски понимают.
Глава 16
В Хайдхаузен доктор поехал с Захаром. Рейнхольд вдруг понадобился Лобанову — подбить с Рингельманом предварительные итоги строительства.
Не так уж и давно вошедший в городскую черту Хайдхаузен считался районом рабочим и в чем-то даже злачным. Еще со времен Средневековья здесь селились поденщики и подмастерья, ничуть не лучше обстояли дела и сейчас: добропорядочные бюргеры отнюдь не стремились сюда, несмотря на вполне демократические арендные цены. Кругом виднелись скромные доходные дома и какие-то совсем уж уголовного вида трактиры.