— Захар.
— … А? Простите.
— Про самолёты я пока ничего не обещал, и вообще мало что в них смыслю, — улыбнулся доктор. — Речь об учёбе.
— Так я же… Конечно согласен!
Про себя доктор думал о другом: в чужом городе надёжный человек рядом не помешает. Тем более немецкий знает. Официальный переводчик — это хорошо. Но когда в запасе есть еще и не официальный — это еще лучше.
— Иван Палыч… — Захар посмотрел на него. — Я не подведу!
— Вот и хорошо. Отъезд через неделю.
— Через неделю… — Амзораков посмотрел на разобранный генератор и вздохнул. — Тогда подшипник сегодня доделаю. Нельзя же бросить. До ночи проковыряюсь…
* * *
Вечером, когда над Москвой сгустились лиловые сумерки, Иван Палыч сидел дома на кухне и в сотый раз перебирал бумаги: лицензия, чертежи ферментёров, список оборудования. Бумаги не лезли в портфель, слишком много их было. Так же и с головой — туда тоже много чего лезло, и все мысли были не самые весёлые.
— Мюнхен, — повторила Анна Львовна. Она стояла в дверях, золотистые ее локоны выбивались из-под косынки. — Это ведь Германия.
— Бавария, если точнее.
— Не увиливай. Надолго?
— Месяца на два. Может, на три.
— На три?.. — Анна Львовна прислонилась плечом к дверному косяку. — Ваня, ты же только недавно вернулся из Сибири. Я ещё не привыкла, что ты дома, а ты опять собираешь чемодан. Иван…
По одному только этому слову, сказанному с такой интонацией, Иван Палыч понял, что Анна переживает.
— Аня, это просто завод. Никакой опасности! — он поднял руки, словно сдаваясь. — Простой пенициллин. Ферментёры, колбы.
— В Париже у тебя тоже был «пенициллин», — тихо сказала она. — А вернулся ты оттуда с такой ключицей и с таким видом, что я две недели боялась тебя обнять. А из Сибири — худой, молчаливый, и полночи смотрел в потолок.
— Зато живой, — попытался улыбнуться он.
— Вот именно — «зато». Я каждый раз жду этого «зато», Ваня.
Из соседней комнаты донеслось сонное хныканье, потом скрипнула дверь, и нянечка Галя вздохнула в дверях:
— Не спится нашей барышне, Иван Павлович. Папу услыхала, не иначе.
Анна Львовна взяла у няни тёплый свёрток и подошла к мужу. Лиля, с взъерошенными волосёнками, таращилась на отца круглыми глазами. Он взял дочку на руки, и та тут же схватила его за нос и серьёзно изучила находку. Иван Палыч потёр переносицу — и девочка, сосредоточенно нахмурившись, ткнула кулачком в собственный нос.
— Вот так и знала, что это наследственное, — вздохнула Анна Львовна и вдруг улыбнулась, хотя глаза оставались тревожными. — Возвращайся. Понимаю, что вряд ли ты откажешься.
— Не могу отказаться.
— Поэтому просто возвращайся, Ваня. Больше мне ничего не нужно.
— Вернусь, — пообещал он, уткнувшись носом в тёплую детскую макушку.
Он не сказал главного. Не мог. Как объяснить, что где-то в мюнхенской пивной сидит сейчас человек, которого пока не знает ни одна живая душа, — и что именно от него зависит, в каком мире предстоит жить вот этой девочке с мокрыми кулачками?
* * *
Поезд на Ригу отходил с Виндавского вокзала в девять вечера. Провожали человек двадцать: наркоматские товарищи, семьи студентов, носильщики в белых фартуках с медными бляхами. Пахло пирожками с капустой, которые бойко продавала с лотка румяная торговка. Но аппетита у Ивана Павловича не было.
Делегация собралась у третьего вагона. Товарищ Лобанов оказался плотным лобастым человеком в чесучовом пиджаке, с аккуратным портфелем и взглядом бухгалтера, которому предложили сомнительную сделку. Рядом стоял Оскар Карлович Рейнхольд — высокий, светловолосый, с безупречным пробором и такой же безупречной улыбкой. По-русски он говорил без малейшего акцента, и почему-то именно это не понравилось Ивану Палычу: слишком чистая речь бывает у людей, которые долго её оттачивали.
Пятеро студентов жались чуть подальше — в одинаковых новых картузах и с картонными чемоданами, купленными видимо вчера в одном месте. Захар выделялся среди них белым шёлковым шарфом — новым, парадным, взамен оставленного в тайге на шесте — и выражением человека, которому только что вручили ключи от всех автомобилей мира.
— Я не провожать, и не думай! — раздался за спиной знакомый голос.
Иван Павлович оглянулся.
— Валдис!
— Я мимо проходил.
— На Виндавском? В девять вечера? Мимо?
— Ну хорошо, не мимо, — латыш усмехнулся. — Решил пожать руку на дорогу. Мало ли когда ещё увидимся. Пожелать, так сказать, удачи. Впрочем, зная тебя, уверен — все будет в порядке. Но все равно, береги себя.
Он крепко потряс доктору руку и вложил в ладонь тонкий конверт. Иван Палыч машинально спрятал его во внутренний карман. Мимо, толкаясь, прошло семейство с корзинами и узлами, а неподалёку торговка в который раз выкрикнула: «Пирожки горячие, с капустой!» — перрон жил своей обычной вокзальной жизнью, и до двух мужчин у третьего вагона никому не было дела.
— Тут деньжат на первое время собрали и адрес надёжного человека в Берлине. Через него можно быстро выйти на меня. — Валдис помолчал. — В Мюнхене у нас никого нет, Иван Палыч. Совсем никого. Ни резидента, ни знакомого дворника. Там ты будешь один. Это тебе не Париж.
— Знаю.
— Знаешь-то знаешь… Только не рассказывай мне, что ты едешь строить завод и ни о чём другом не думаешь. Я тебя не первый год знаю.
Валдис вдруг пристальней присмотрелся к другу.
«Не проведёшь ведь его!» — про себя улыбнулся Иван Павлович.
— Я просто сосредоточен.
— Сосредоточен? Ну хорошо, пусть будет так, — хмыкнул чекист. — Теперь про твоего Штольца. Того самого, что в Константинополе отстреливался рядом с тобой и получил пулю в руку. Ты тогда докладывал, что он сам предложил совместные заводы, а потом исчез. С тех пор мы его искали: и в Константинополе, где он объявился, и в Берлине, куда он, судя по всему, вернулся. Ни слуху ни духу, словно сквозь землю провалился. А на прошлой неделе приходит письмо из Мюнхена с его подписью. Совпадение? В нашей службе в такие совпадения не верят.
— Я тоже, — признался Иван Палыч. — Хотя письмо вполне безобидное.
— Вот именно. Вежливое, как приглашение на именины. Шпионы так не пишут, если не уверены, что их никто не остановит. — Валдис поморщился. — Либо Штольцу нечего скрывать, либо он очень уверен в себе. Не знаю, что хуже. Так что не обольщайся. Береги себя, для начала.
— Спасибо за заботу. Ты прямо как Анна Львовна.
— С неё и беру пример. — Чекист на миг посерьёзнел и огляделся: рядом никого, только носильщик катил тележку с багажом. — Но спросить я хотел о другом. Помнишь Причулымье? Золото нашли, но не всё. Двести килограммов вывезли на грузовике — Лемке и чех с «Манлихером». Помнишь газеты у них в гостинице? «Фёлькишер Беобахтер», партия из Мюнхена. А теперь ещё и письмо Штольца, и тоже из Мюнхена. Понимаешь?
— Понимаю, — медленно кивнул Иван Палыч. — Слишком много Мюнхена на одну мою командировку.
— Вот и я о том. След Лемке с чехом ведёт на Иркутск, а дальше теряется. В общем, завод заводом, но про золотишко тоже надо довести до конца. Кто знает, может, удастся выйти на след оставшегося груза? Только я тебя прошу, Иван Павлович, без самодеятельности. Если что-то узнаешь — просто сообщай нам. А мы уж подумаем, как быть.
— Хорошо, — кивнул доктор.
— Только без геройства, да?
— Без геройства.
— Вот и отлично. Герои у нас долго не живут, а мне нужен живой доктор. — Он покосился в сторону студентов, где Захар как раз показывал товарищам, как правильно держать картонный чемодан, чтобы не оторвалась ручка. — И парнишку своего с шарфом береги. Глаза горят — это хорошо, но мюнхенские пивные не для сибирских мальчиков.
— Присмотрю.
— И за Анну Львовну с Лилей не тревожься, — добавил Валдис уже тише. — Я буду заходить, пока ты там. Если что понадобится, на фабрике мои люди, они знают, к кому обратиться. Считай, что семья под присмотром.