Макс остановился с карандашом в руке.
— Опять сто двадцать шесть. И это — сто двадцать четыре.
Иван Павлович посмотрел на цифры и потер переносицу. Три ящика тяжелее остальных на тридцать с лишним килограммов каждый. В сумме — около ста.
Ровно столько, сколько Макс называл золотом.
* * *
— Вы что там взвешиваете? — раздался вдруг от ворот густой, хрипловатый бас.
В проеме стоял здоровенный человек в кожаном картузе, с вислыми усами и огромными ладонями, которыми, казалось, можно было гнуть подковы. Мравичек. Тот самый «компаньон» Фробинга. На плече он нес свернутую в кольцо цепь.
Иван Павлович не оглянулся — иначе не удержал бы лица. Но заметил краем глаза: Захар, стоявший у весов, спокойно опустил голову еще ниже и принялся тщательно протирать гирю тряпкой.
— Добрый день, герр Мравичек, — с готовностью отозвался Макс. — Инвентаризация. Приказ технического директора. Страховая оценка склада перед началом работ. Без точных весов — нет страховки.
— Страховки? — чех подошел ближе, оценивающе осмотрел ящики. — На что страховка?
— На случай пожара, наводнения, хищения. Если, скажем, один из этих ящиков, — Макс постучал карандашом по доске с накладной, — случайно упадет с грузовика в Изару, нужно знать, сколько он весил. Тогда вам заплатят.
Мравичек почесал затылок. Видно было, как он перебирает в уме: подвох — не подвох. Потом хмыкнул.
— Если вес верный, страховка выше?
— Конечно.
— Тогда пишите, — буркнул чех и повернулся к доктору. По-русски, с ужасающим акцентом: — А вы, герр Петров, что, сами тоже веса считаете? Технический директор…
— Я только смотрю, чтобы счет был без ошибок, — спокойно отозвался Иван Павлович. — Привычка врача. В нашем деле лишний грамм иногда решает все.
— Ага, — чех ухмыльнулся. — Я так и думал. Доктор.
Он перевел тяжелый взгляд на Захара. Помедлил секунду. Другую.
— А это кто?
— Практикант из технической школы. Механик.
— Лицо знакомое…
— Все русские на одно лицо, — легко пошутил Иван Павлович.
Чех хмыкнул еще раз, невесело, и пошел прочь, волоча по бетонному полу цепь. Только у самых ворот остановился и бросил через плечо, не оборачиваясь:
— Ящики не вскрывать. Хозяин не любит.
— Разумеется, — кивнул Макс. — Мы ничего не вскрываем. Мы только считаем.
Когда шаги стихли, Захар выдохнул, будто вынырнул из воды:
— Узнал, что ли?
— Нет, — Иван Павлович смотрел на дверь. — Но не уверен. Больше сюда тебе ходить не надо.
— Понял…
* * *
О том, когда и как золото пойдет дальше, выяснил Штольц. Не расспросами — этого Иван Павлович ему сам не позволил, — а обыкновенным разговором, как говорят старые вояки.
Диспетчер товарной станции у железнодорожной ветки, пожилой одноглазый унтер с орденом «Железного креста» на засаленном кителе, был рад поболтать с господином майором — тем более майором-фрайкоровцем. Через четверть часа они уже обсуждали, как плохо стали делать нынче рельсы, сколько нынче стоит пиво на вокзале, и почему в окопах в четырнадцатом так плохо кормили.
— Да вот, — рассказывал диспетчер, прихлебывая из жестяной кружки. — В четверг вечером, двадцать восьмого, этим «Стассенбургам» крытый вагон заказан. Пломбируют на таможне, прямо здесь, на площадке. Для Цюриха. Вагон на Линдау, оттуда — на ту сторону озера. Тяжелый груз, так что сопровождающий едет с ним. Хороший вагон, четырехосный, я сам выбирал.
— И много сопровождающих? — небрежно спросил Штольц.
— Один. Какой-то худой господин. Сутулый, в кепке. Никогда не говорит. Сидит, курит, смотрит в одну точку. Привидение, а не человек.
Штольц сказал потом, что ему стоило огромных усилий не изменить лица. Он весело засмеялся, плеснул диспетчеру еще пива, похлопал по плечу и посоветовал не слишком налегать на кружку.
* * *
— Вот и все, что у нас есть, — подвел итог Иван Павлович.
Они собрались, как накануне, в гараже дяди Вилли. На перевернутом ящике из-под масла разложили бумаги. Макс — свою тетрадь, Штольц — нарисованный от руки план железнодорожной ветки, Захар — таблицу весов. Дядя Вилли, вопреки обыкновению, молчал и только изредка гремел чем-то в соседней комнате.
— Золото в трех ящиках, на складе, — начал доктор. — Двадцать восьмого, в четверг, их грузят в вагон на ветке, у котлована. Сопровождающий — Крамер. Вагон пломбирует таможня. Дальше — Линдау, граница и Цюрих. Груз подписан Рингельманом. Печать у секретаря.
— И что мы можем? — спросил Штольц.
— Нам нельзя вскрывать ящики самим. Для нас это значит обвинение в краже. Нельзя идти с этим к Хольцеру — понятно почему. Нельзя к английской комиссии: ее интересует оружие, не золото. Если, конечно, вы не хотите, чтобы господин майор Тревор вытащил на свет вместе с золотом и нашу историю про Колчака.
— Таможня? — подал голос Макс.
— Таможня — другое дело. Но таможню, насколько я понимаю, интересует прежде всего бумага. А бумага у них в порядке. Значит, нужен человек, который объяснит таможне, что она неправильно читает бумагу.
— Мюллер, — медленно сказал Штольц.
— Он, — кивнул Иван Павлович. — Молодой полицейский, который хочет посадить Хольцера, ненавидит Гитлера и не любит выглядеть смешным. Золото, контрабанда и выход на партию. Как раз то, что ему сейчас нужно.
— Странно все-таки, — вдруг тихо, без насмешки, добавил Захар. — Мы, русские, подсказываем полиции, как арестовывать нацистов.
Доктор помолчал. Из соседней комнаты донесся лязг — дядя Вилли, кажется, уронил гаечный ключ.
— Странно, — согласился он. — Но выбирать, Захар, не приходится.
Глава 21
На четвертый этаж управления Иван Павлович поднялся с бумажным пакетом из пекарни. Пакет был теплый, пахло ванилью и жареным яблоком.
Рейнхольд, шедший на полшага позади, как обычно, стал голосом обоих: Мюллер говорил по-немецки, доктор — по-русски, и каждую реплику переводчик передавал вполголоса. Дальше все шло через него.
— Что это? — Мюллер отодвинул папку и подозрительно уставился на дары.
— Штрудель, — серьезно ответил доктор. — Два куска. Для коллег. Мне говорили, что в вашем отделе на него нынче скидываются, а денег ни у кого нет.
— Я не беру подарков, — сухо сказал Мюллер.
— Это не подарок. Просто закуска. Что тут такого? Разве у вас так не принято? Гостеприимство.
Рейнхольд перевел это с каменным лицом. Мюллер помолчал, тяжело вздохнул, потом аккуратно развернул бумагу, отломил кусочек, съел, глядя в сторону, и только после этого буркнул:
— Говорите.
Говорил Иван Павлович минут двадцать, без лишних подробностей и без упоминания сибирского эшелона. «Стассенбург и Ко» продал вперед сто килограммов золота. Золото пойдет в Швейцарию в четверг, в крытом вагоне с ветки у котлована, под видом лабораторных образцов. Три ящика, на которых по накладной вес девяносто килограммов, на самом деле весят сто двадцать с лишним. Вот таблица взвешивания, составленная бухгалтером товарищества, с подписью. Вот показания Анны Калиш. Вот регистр, где «Хорьх» числится за велосипедной мастерской Морисов. А вот и человек, который поедет в этом вагоне, — тот самый «электрик».
— Крамер, — медленно произнес Мюллер.
— Он самый.
Криминальный кандидат встал, прошелся по кабинету, остановился у окна. На подоконнике сидела и ковыряла клювом жесть голубка.
— Вывоз золота без разрешения Рейхсбанка запрещен, — сказал он, не оборачиваясь. — Это дело таможни. Не полиции. Не политического отдела. Я не могу просто приехать на ветку и вскрыть ящики. Для этого нужно постановление следственного судьи. А чтобы получить постановление, нужны веские основания.
— Таблица и показания свидетельницы.
— Недостаточно. Вес — это вес. Может, у них там просто стальные станины.
— Три ящика из двенадцати?
— Скажут: случайность.