— И кто даст ее партии, которую они кормят, — тихо закончил доктор.
На столе лежала свежая газета, которую Макс принес с собой, — «Фелькишер Беобахтер», с аккуратным заголовком на первой полосе: «Чрезвычайное общее собрание. 29 июля. Народ ждет решения». Рядом — фотография героя дня, сделанная, видимо, в студии. Хмурое лицо, усики, прядь на лбу…
— Двадцать девятого, — вслух прикинул Иван Павлович.
— А золото должно уйти до первого, — деловито добавил Макс. — Значит, между этими датами.
— Нет, — возразил Захар. — Раньше. Чтобы успеть положить в банк. Значит, где-то двадцать восьмого, двадцать девятого…
Иван Павлович кивнул. Выходит, в тот самый день, когда Адольф Гитлер станет председателем партии, где-то на дороге в Цюрих может рухнуть все, что он строил на чужом золоте. Красивый поворот. Если бы только удалось выяснить, как и когда оно поедет…
* * *
— Лобанов, — сказал он после обеда, — у вас в блокноте записаны все документы, которые вы подписывали за последний месяц?
— Все, — с достоинством ответил торговый представитель. — Кроме тех, что я не подписывал. Но и они там тоже есть, с пометкой «отказано».
Блокнот был потрепанный, в коленкоровом переплете, с загнутыми уголками. Лобанов листал его быстро, не глядя на доктора, а на лице держалась обычная настороженность бухгалтера, которому показали странную смету.
— Вот, — сказал он. — Двадцатое июля. Рингельман приносил на согласование отправку «образцов лабораторного оборудования» в Цюрих. Двенадцать ящиков. Для выставки, как он выразился. Дата отправки — двадцать восьмое. Я отказал: никаких образцов, пока не завершена приемка. Он обиделся… Сказал: «формальность».
Иван Павлович неторопливо кивнул, не показывая лица.
— И что он ответил на отказ?
— Сказал, что подождет. Но вид у него был… — Лобанов поискал слово. — Нервный.
— Спасибо, Лобанов. Вы мне очень помогли.
— Я? — тот удивился. — Чем?
— Тем, что записываете все.
* * *
В конторе на Бриннерштрассе Рингельман встретил Ивана Павловича с распростертыми объятиями, едва не опрокинув чернильницу.
— Слышал, слышал! Вашего студента выпустили! Прекрасно, прекрасно… Я всегда говорил: «Фарм-инжениринг» из Цюриха! Это их почерк. Вот и результат: скандал вокруг нас. Ничего. Все пройдет.
Он стоял посреди кабинета в светлом летнем жилете, красный, довольный, с пальцами за отворотами пиджака. В углу, за столиком, пухлый секретарь старательно перекладывал какие-то бумаги.
— Цюрих, — задумчиво повторил доктор. — Любопытно, что вы снова вспомнили Цюрих. Герр Рингельман, мне пришла в голову мысль. Вы ведь собирались отправить туда образцы нашей продукции? На выставку. Лобанов, кажется, упоминал.
Директор мгновенно перестал улыбаться. Совсем на секунду — доктор не заметил бы, если бы не смотрел именно туда. Потом улыбка вернулась на место, но немного иная, будто ее поправили рукой.
— Ах, это! Мелочи. Формальность. Господин Лобанов упрям, как все русские, — он развел руками. — Я решил не торопиться. Подождем до приемки.
— Жаль, — спокойно сказал Иван Павлович. — Цюрих мог бы оценить.
— Цюрих оценит все, что ему дадут, — засмеялся Рингельман чуть громче, чем нужно. — Но, знаете, торопиться некуда.
— И Крамера по-прежнему не нашли?
— Увы, — Рингельман тяжело вздохнул и покачал головой. — Ни слуху ни духу, с того самого дня, как он ушел. Просто растворился.
Ни слуху ни духу. С того самого дня.
Иван Павлович поблагодарил, пожал директору руку — рука оказалась теплой и немного влажной — и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дверь. В коридоре остановился у окна, выходящего во двор, где ворковали голуби и кто-то выбивал ковер.
Итак, мы знаем: срок — между двадцать восьмым и двадцать девятым. Путь — в Цюрих, через границу, с бумагой, которая выглядит законной. Заказчик — «Стассенбург». Помощник — директор «Баварского фармацевтического товарищества», который врет глядя в глаза и от которого теперь многое зависит.
Не хватало самого малого. Золота.
— Иван Палыч, — Захар, ждавший внизу у «Зебры», посмотрел на него снизу вверх. — Ну что?
— Ничего хорошего. Но и ничего плохого.
— А золото-то где?
— Вот это, — доктор распахнул дверцу автомобиля, — самый правильный вопрос за сегодняшний день.
* * *
Идея принадлежала Максу.
— Инвентаризация, — сказал он, сверкнув золотой оправой. — Любая серьезная фирма проводит ее перед большой стройкой. Пересчитать, что лежит на складах, взвесить, внести в ведомость. Для страховой оценки. Никто не удивится, что бухгалтер товарищества ходит по складам с блокнотом, а механик носит за ним гири. Это самое скучное занятие на свете. Поэтому на него никто не обращает внимания.
— И где мы возьмем приказ? — спросил Иван Павлович.
— А вы, герр Петрофф, технический директор с правом подписи. Подпишете. Скажем… приказ номер один.
— Номер один? — доктор усмехнулся. — Мне же еще ни разу не приходилось пользоваться правом подписи по назначению.
— Вот и случай.
Приказ Макс отпечатал сам, на старом «Ремингтоне» в бухгалтерской каморке при складе — чтобы бумага не прошла через руки секретаря Рингельмана. Иван Павлович размашисто расписался: «И. Петров, технический директор». Подумал и добавил завитушку. Для солидности.
* * *
Склады стояли на северной окраине, за железнодорожной веткой, в бывших военных казармах. Рабочие в синих спецовках как раз разбирали крышу одного из соседних бараков, и пыль висела над площадкой тонким желтым облаком.
Штольц встретил их у входа, в расстегнутом пиджаке и со свернутым в трубку чертежом под мышкой. Он по-прежнему выглядел вялым, но когда ему передали приказ, внезапно выпрямился и расправил плечи.
— Инвентаризация? Отлично. Давно пора. Как говорят у нас, у военных: порядок на складе — порядок в голове. Господа, прошу.
Что ни говори, а фон Ашенбах был в своей стихии, когда речь заходила о складах, ведомостях и дисциплине.
В длинном кирпичном строении, пахнущем смолой и мышами, штабелями стояли мешки с цементом, бочки с известью, мотки проволоки, рулоны толя, ящики с гвоздями. Одно из помещений занимало лабораторное оборудование для будущих цехов: змеевики, колбы, фарфоровые ступки в стружке, сверкающие медные котлы. Тут же, в дальнем углу, на отдельном помосте, громоздились двенадцать больших сосновых ящиков с черным трафаретом: «Laborgeräte. Muster. Zürich».
Образцы лабораторных приборов. Для выставки.
Иван Павлович не выдал себя ни единым движением. Только чуть дольше, чем нужно, задержал взгляд на трафарете и прошел мимо, как если бы разглядывал сам склад.
— Вот с этого и начнем, — деловито предложил Макс, останавливаясь у ящиков. — Опись, вес, габариты. Герр Штольц, где у вас весы?
— Десятичные, в углу. Захар, голубчик, не поможете выкатить?
Весы оказались старые, добротные, с массивной чугунной платформой и подвижной гирей на коромысле. Захар, с наслаждением, как всегда, когда в руках оказывалась любая механика, смазал шарниры, выверил нулевую отметку и сказал по-немецки: «Gut». Сегодня он надел рабочий комбинезон и кепку, надвинутую на глаза.
Ящики взвешивали по одному. Захар подкатывал ящики тележкой, Макс записывал вес в графу, потом сверял с накладной. Иван Павлович стоял в стороне, будто читал что-то в чертеже, и украдкой следил за цифрами.
— Девяносто четыре килограмма, — читал Захар. — По накладной — девяносто.
— Допустим, упаковка, — бормотал Макс. — Следующий.
— Девяносто два. Девяносто три.
Девятый, десятый… Девяносто один, девяносто. Подходило под накладную с точностью до килограмма. А вот одиннадцатый, двенадцатый и четвертый, который сначала отложили в сторону из-за перекошенного угла, показали по сто двадцать с лишним.
— Сто двадцать шесть, — медленно произнес Захар.