Земский докторъ. Том 15. Мюнхенский узел. Книга 1
Глава 1
В июне двадцать первого Москва понемногу приводила себя в порядок. На Кузнецком снова работали витрины, в одной выставили даже настоящие парижские шляпки. Цены на них кусались так, что Иван Палыч предпочёл отвернуться и сделать вид, будто его чрезвычайно интересует афишная тумба.
Газету он купил у мальчишки на углу и, пока «Минерва» ползла по Кузнецкому, пробегал глазами заголовки: съезд кооператоров, посевная, итоги очередного займа. На третьей полосе, в подборке «Из-за границы», взгляд зацепился за коротенькую заметку без подписи.
«Мюнхен. В Баварии продолжают множиться так называемые „патриотические“ союзы. На днях в одной из пивных города состоялось собрание некоей рабочей партии. С речью, полной антисемитских выпадов и призывов к реваншу, выступал бывший ефрейтор. По сообщению нашего корреспондента, оратор не блещет образованием, зато обладает редкостью зычным голосом и собрал в зале около шестисот человек».
Иван Палыч дочитал до конца, сложил газету вчетверо, потом развернул и прочёл ещё раз. «Бывший ефрейтор». Фамилии корреспондент не привёл: то ли не расслышал, то ли не счёл нужным. Для Москвы двадцать первого года это была ничего не значащая строчка между кооператорами и посевной.
Иван Палыч знал, какие имена будут печатать на этих полосах через двенадцать лет. И название этой «некоей рабочей партии» он видел раньше: в Мариинске, на подоконнике гостиницы «Таежная», в пачке немецких газет.
Пальцы, державшие газету, вдруг оказались совсем холодными, хотя в салоне было жарко. Он аккуратно сунул её под сиденье, подальше с глаз.
— Приехали, Иван Палыч! — Кузьма лихо притормозил у подъезда Наркоминдела. — Ждать?
— Жди. Хотя… — доктор вздохнул, выбираясь из салона «Минервы». — С Георгием Васильевичем «ненадолго» не бывает. Если до обеда не вернусь — иди в столовую.
Чичерин принял в своем кабинете. К одиннадцати утра нарком иностранных дел выглядел как человек, которого только что разбудили, хотя на самом деле он вообще не ложился. Пенсне сидело криво, бородка топорщилась.
— А, Иван Павлович, голубчик… Проходите. Чаю? Он, правда, вчерашний. И холодный.
— Спасибо, не надо.
— И правильно, — кивнул Чичерин и тут же, без всякого перехода, спросил: — Помните Константинополь? Набережную, разговор с господином… как его… Штольцем?
Иван Палыч потёр переносицу. Такое забудешь! Раненый немецкий шпион, беседа о фармацевтических заводах…
— Помню. Он тогда просил «принципиального согласия на сотрудничество».
— А вы сказали, что уговорите меня. Что ж, будем считать, что уговорили. Правда, спустя два года!
Иван Павлович непонимающе глянул на Чичерина.
Георгий Васильевич хмыкнул и вытащил из папки сложенную вдвое бумагу с гербовой печатью.
— Вот. Получено на прошлой неделе нашим торгпредством в Берлине. Некое «Баварское фармацевтическое товарищество» предлагает построить под Мюнхеном завод по выпуску пенициллина. По нашей лицензии, на паях, пятьдесят на пятьдесят. Земля уже есть, деньги — по их словам — тоже. Для России предложение интересное: по предварительным расчётам наша доля выручки обещает быть очень даже нелишней, а твёрдая валюта республике сейчас нужна позарез. Да и не только в деньгах дело, хотя и в них тоже. Вопрос политический, сам понимаешь…
— Под Мюнхеном? — удивился доктор. — Почему не Леверкузен? Не Франкфурт? Там и заводы, и кадры, и вся химия Германии.
— Вот и я спрашиваю. Официальный ответ: баварское правительство выделило участок и дало налоговые льготы. — Нарком встал и подошёл к карте Европы, висевшей на стене. — А неофициально… Бавария, Иван Павлович, нынче особая статья. С прошлой весны там правит господин фон Кар, и баварцы называют свою землю «ячейкой порядка». Берлин для них слишком красный, а Версальский договор для них — национальный позор. Туда стеклись все, кого выжили из остальной Германии: офицеры, бывшие «добровольческие корпуса», разные общества «патриотов» с портретами кайзера. Сидят по пивным и мечтают о реванше.
Доктор промолчал. Он знал об этом куда больше, чем мог себе позволить сказать вслух.
Национал-социалистическая немецкая рабочая партия. Для большинства сейчас пустой звук, строчка мелким шрифтом на третьей полосе. Крошечная партийка размером с пивную. Пока. Но доктору это название было знакомо — из учебников истории и фильмов.
— И вы хотите, чтобы поехал именно я?
— Конечно! А кто же еще? Хочу, чтобы поехали вы и только вы. Пенициллин — это ведь ваше детище, о технологии можно договариваться с кем угодно, но подпись под лицензией… — Чичерин развёл руками. — Возглавит делегацию товарищ Лобанов из Внешторга, человек дельный и осторожный. Вы — по медицинской и технической части. Переводчик от нашего наркомата — Рейнхольд, Оскар Карлович, из обрусевших немцев. Безупречный немецкий и ещё более безупречная биография.
Это было сказано с лёгкой улыбкой, из которой нельзя было понять то ли нарком шутит, то ли предупреждает.
— Есть и другое, — продолжал он. — Наркомпрос выхлопотал для технических вузов обмен студентами. Такой дружеский жест. Пять мест в Мюнхенской высшей технической школе. Немцы согласились на удивление легко. У вас есть кандидаты?
— Есть, — кивнул Иван Палыч. — Один толковый парень.
— Так я и думал.
Чичерин вытащил из папки узкий листок и протянул доктору.
— И ещё одно. Это пришло не по официальной линии, а в дипломатической почте, отдельным конвертом. Адресовано лично вам.
Почерк был чёткий, с завитушками — человек писал по-русски, но немецкой рукой.
«Милейший Иван Павлович! Помните наш разговор? Я свою часть обещанного исполняю — завод будет. Рассчитываю, что и Вы исполните свою. Мюнхен — славный город: пиво, горы, музеи. Приезжайте скорей. Ксении при случае передайте мой нижайший поклон. Ваш В. ф. А.»
Ниже, мелко, будто случайной припиской, стояла ещё одна строка: «Смоленск — дело прошлое. Прошу не беспокоиться».
— Вот это «прошу не беспокоиться», — негромко произнёс Иван Палыч, — беспокоит меня больше всего.
— Меня тоже, — вздохнул Чичерин и потянулся к холодному чайнику. — Но знаете, голубчик, я давно уже ни в чём не уверен.
* * *
Люберецкая фабрика за два года вытянулась и раздалась вширь: к старым корпусам добавились новые, из красного кирпича, над проходной висел огромный плакат «Пенициллин — каждому!» работы отдела упаковки, а во дворе, на месте бывшего пустыря, весело зеленели молодые липки.
Захара Амзоракова доктор отыскал в моторной мастерской. Тот стоял, нагнувшись, над стареньким «Сименсом» — фабричным генератором, который капризничал с самой весны, — и что-то насвистывал сквозь зубы.
— Захар Тимофеевич! — окликнул Иван Палыч.
Амзораков вынырнул из-под капота, вытирая руки ветошью. На смуглой щеке красовалась жирная полоса мазута.
— Здравствуйте, Иван Палыч! А я вот тут… Подшипник, зараза, греется. Немцы, между прочим, делали! Машина хорошая, а смазка неправильная. Я бы им письмо написал, да… — он смутился. — По-немецки пока криво выходит.
— А как вообще с немецким?
— Лучше, чем вчера, хуже, чем завтра, — серьёзно ответил Захар. — Ихний инженерный «Цайтшрифт» читаю почти уже без словаря. А вот поговорить не с кем: Кузьма из всего немецкого знает «хенде хох» да «шнапс».
— А хочешь поговорить с настоящими немцами?
— Это как? — Амзораков перестал тереть руки.
Доктор присел на верстак и коротко рассказал: обмен, пять мест, Мюнхенская высшая техническая школа, год учёбы и практики. Место на рабфаке останется за ним, справки Наркомпрос оформит.
Захар долго молчал. Потом выдохнул:
— Мюнхен… Это ж где «Бэ-Эм-Вэ»! — глаза у него загорелись азартом. — Баварские моторные заводы, Иван Палыч! Они же авиационные моторы делали — шестицилиндровый рядный, с высотным карбюратором! У него мощность на высоте не падает, понимаете? Другие на трёх километрах задыхаются, а у этого…