Иван Павлович лишь хмыкнул, услыхав перевод.
Что ж! И не поспоришь.
Гитлер говорил беспрерывно, не давая вставить ни слова даже Эккарту! Говорил на любые темы, свободно и без всякой особой логики перескакивая с одной на другую. Говорил с видом профессора, с убежденностью звезды детского киножурнала «Хочу все знать»!
— Мы должны быть благодарны иезуитам! Не будь их, кто знает, смогли бы мы в архитектуре перейти от готического стиля к легким, открытым и ясным композициям эпохи контрреформации… Не так ли, дорогой господин Розенберг?
Ответа оратор не дожидался. Да ответ был и не нужен, и не желателен. Зачем? Тут и так было, кому говорить. На любые темы!
Захар едва успевал переводить…
— В протестантских странах тоже сжигали ведьм!
Не поспоришь!
— Лютер своим переводом Библии создал общепризнанный канон немецкого языка!
Так и есть.
— Повсюду в мире трудятся немцы, не получая, однако, за свой труд должного вознаграждения!
Ага! Вот пошла и демагогия. Хотя, тоже похожая на правду.
— Их достижения признаются, но они живут только своим трудом, и поэтому достойны лишь жалости в глазах тех, кто зарабатывает на них!
Хм… А вот это, пожалуй, неплохо сказано!
А вот и опять — перескок:
— Любая женщина вправе требовать от мужа уважительного отношения к своей чести…
— Брак, как основа семьи, есть залог жизни и будущего народа…
— Английское самосознание зародилось в Индии…
— Восточные пространства станут для нас тем, чем была для Англии Индия…
Ага-а… Вот и проговорился гад!
Казалось, этот невзрачный с виду господин знал все. Он был всем, он объяснял все, не давая другим сказать ни слова. Обычный ничем не примечательный серенький человек с манерами конторщика не спрашивал и не терпел чужого мнения и был полностью убежден в своей правоте! Настолько, что доктору вдруг поплохело…
От полной убежденности в своей правоте и неприятия чужого мнения до доносов, нацизма и концлагерей — один маленький шаг! — вдруг подумал доктор. — Всего один.
— И вот еще, чуть не забыл…
Картинно прикрыв глаза, Гитлер вдруг тут же широко распахнул их и обвел соратников быстрым подозрительным взглядом:
— Я просто хотел вам кое-что сказать… О том, что, пока я был в Берлине, тут кое-кто сговаривался кое с кем…
— О чем это ты, Адольф? — погладив шрам, моргнул до того молчавший в трубочку Рем.
— О том, о чем вы все знаете… — сделав горестное лицо, оратор развел руками и тяжко вздохнул. — Эти ненужные переговоры с другим группами… Зачем они? К чему? Почему? А помните, еще в июне я просил вас поддержать меня? Пост председателя партии… Со всеми правами… А вы? И что же теперь? Я вижу для себя лишь один путь — уйти в неизвестность! Да-да, я намерен выйти из партии! Сегодня — и навсегда.
Гитлер опустил голову, но не сел, а лишь выжидал чего-то. Тяжелое молчание повисло в гостиной. Гнетущую тишину перебил лишь слабый голос Эккарта:
— Ты это серьезно, Адольф?
Глава 12
Подняв голову, Гитлер резким жестом отбросил упавшую на глаза челку:
— О, друзья мои! Вы спрашиваете меня, почему я решил покинуть партию? Вы прекрасно знаете ответ! И я тоже его знаю… Увы!
Сложив руки чуть ниже пояса, будущий фюрер застыл в нелепо-трагической позе. Наверное, именно так изображали страдания в каком-нибудь нищем провинциальном театре. Довольно забавно…
Впрочем, никто из собравшихся забавными слова Гитлера не считал. Наоборот, все были предельно серьезны, а в светлых глазах Эккарта вдруг промелькнул самый настоящий ужас!
Растерянными выглядели и Розенберг, и Эмиль Морис… Лишь Рем, почесав шрам, поспешно спрятал усмешку. Доктор заметил…
— Может быть, ты еще подумаешь, Адольф? — нерешительно промолвил хозяин. — Да-да! Подумай! Вот, прямо здесь… Мы ни в коем разе не будем тебе мешать… Правда, товарищи?
Эккарт назвал всех по партийному — «геноссен», и это не было пустой оговоркой. О, нет! Этим простым словом он напоминал Гитлеру об ответственности за партию, за народ… и за Германию!
Хитрый Адольф прекрасно все понял и, выждав театральную паузу, махнул рукой:
— Ты знаешь, милый Дитрих, я и сам не люблю поспешных решений… Но, если уж сказал…
— И все же…
Гитлер устало уселся на стул и сжал ладонями виски.
— Да-да, Адольф… — встав, Морис положил руку на плечо приятеля. — Ты подумай еще… А мы, мы пока покурим где-нибудь… Пойдемте же, господа!
Покурят они, ага…
Иван Павлович тут же для себя отметил, что в гостиной, за столом, сегодня никто не курил. Из уважения к некурящему дорогому гостю!
Правда, вино Гитлер пил, не отказывался и от пива — вот как раз сейчас потянулся к большому бокалу темного духовитого дунхеля.
— В горле пересохло… — сделав пару глотков, Адольф поставил бокал и неожиданно улыбнулся хозяйке. — Я всегда говорил, ваши касеспецтле выше всяких похвал!
Касеспецтле… Яичная лапша с альгойским сыром и жареным луком. Действительно, вкуснейшая вещь! Гитлер на нее подсел, видно было. А вот к ничуть не менее вкусным мясным блюдам даже не притронулся! Ни к швайнбратену — томленой в казане свинине с овощами и соусом на основе темного пива, ни к шойфеле — запеченному свиному плечу все с тем же пивным соусом.
Сказать по правде, угощения у Эккартов было — пальчики оближешь! Захар поначалу стеснялся, но, после второй кружки дунхеля принялся уплетать угощение за обе щеки. Иван Павлович, кстати, тоже не отставал — не хотел обижать хозяев, да и так — вкусно же!
Между тем, все поднялись и, негромко переговариваясь, направились в курительную комнату с большим, обитым зеленым велюром, диваном, мягкими кожаными креслами и шикарной коллекцией трубок. Дамы же вышли с хозяйкою в сад.
Все, кроме доктора, закурили сигареты. Открыв большой серебряный портсигар, хозяин гостеприимно угощал «Экштайном». Лишь Рем угрюмо отказался, вытащив из кармана полувоенного френча мятую пачку «солдатских» папирос «Юно Йосетти». Закурив, пояснил с усмешкой:
— На фронте к ним привык.
Мог бы и не пояснять, никто его особо не слушал, да и вообще, все сейчассмотрели на Эккарта. Кто — вопросительно, а кто и с надеждой!
Иван Палыч с Захаром скромненько расположились в дальнем углу, у шикарного фортепьяно с черным лаковым корпусом. Кажется, это был «Беккер».
— Ты переводи, но негромко, — вытянув ноги, в полголоса предупредил доктор.
Амзораков молча кивнул и выпустил дым. Попытался даже колечками — не вышло, да никто на него и не смотрел.
— Думаете, он и в самом деле хочет уйти? — первым поинтересовался Эмиль Морис.
— Всякое может быть, — Эккарт покосился на него с плохо скрываемой неприязнью. А Рем так и вообще глянул с открытым презрением! Похоже, Морис тут не всем был другом… Его просто терпели, как приятеля Гитлера.
— Откуда он вообще узнал про наши переговоры? — задумчиво пробормотал хозяин.
— Про ВАШИ переговоры! — Рем недобро прищурился и погладил шрам.
— Ах, бросьте, Эрнст! — зло дернулся Эккарт. — А вы как будто бы ни при чем! Кто подзуживал Дрекслера?
— Не важно, кто подзуживал, — Эмиль Морис нервно покусал губы. — Важно — от кого он узнал? Я имею в виду Адольфа.
— Ха! От кого? — вдруг взвился Рем. — Да у нас впартии у многих языки, что у базарных баб! Да чего уж далеко ходить-то?
— Вы на кого это намекаете, Эрнст?
Склонив полированную, словно бильярдный шар, голову, Эккарт грозно засопел… Что, однако же, не произвело на капитана никакого впечатления. Бросив окурок в пепельницу, он пригладил усы:
— Я ни на кого конкретно не намекаю. Просто говорю. Зря мы послушали папашу Антона! Вы же прекрасно знаете амбиции Адольфа! И так же прекрасно знали, как он воспримет все эти шашни с другими политическими группировками. Тем более, за его спиной!
— Как покушение на свои амбиции! — повысил голос хозяин особняка. — Он ведь именно так и воспринял. А что, если и вправду уйдет? Сами подумайте, что тогда будет с партией? Кто у нас самый активный политик? Дрекслер? Не смешите! Адольф! Кто самый успешный оратор? Адольф! За кем пойдут люди, простые немцы? Опять же — за Адольфом Гитлером! Что вы так смотрите? Или я сказал что-то не то?