Литмир - Электронная Библиотека

— Что там написано? — спросил Мюллер.

— Ничего, — ответил Иван Павлович. — Просто старые буквы. Считайте, что я читал надпись.

Он помолчал и прибавил про себя: золото России. Часть. Остальное — по-прежнему там, в тайге, и никто не знает, сколько его вывезли и сколько еще вывезут.

Но эта часть была теперь в руках закона. Пусть даже закон был молодым и хищным, с нищим взглядом голодной гончей.

Где-то в деревне за Ампером лаяла собака. Мравичек сидел на подножке грузовика с вывернутыми за спину руками и смотрел на Ивана Павловича так, как смотрят на человека, о котором потом долго будут вспоминать. Без злобы. С каким-то тяжелым любопытством.

Глава 22

Протокол Лангер составлял прямо на капоте «Даймлера», при свете двух фонарей и под присмотром Мюллера, который, кажется, не выпускал бумагу из виду ни на секунду. Золото пересчитали, взвесили на переносных весах, захваченных из таможни, опечатали и погрузили в грузовик. Мравичека посадили в «Даймлер» между двумя помощниками. Он ехал молча, и только раз, когда его вели мимо «Зебры», вдруг покосился на Захара и бросил по-русски, без злобы:

— Хорошо ты тогда мотриссу водил, парень.

Захар дернул плечом.

Шофер «Заурера», бледный и совершенно растерянный, на допросе у Лангера сообщил, что нанят три дня назад, ничего не знает, груза не видел, и вообще не понимает, почему господа так шумят. Его отпустили до утра под подписку. «Хорьх» вытащили из канавы лошадьми, подняв с постели ближайшего крестьянина, и отогнали к деревенской кузне — до приезда полиции.

А потом пришла пора ехать назад. Рассвет они встретили на шоссе, втроем в голубой «Зебре», с остатками белой тряпки на колене у Штольца. Никто не говорил. Иван Павлович смотрел на проплывающие мимо поля, на мокрые от росы заборы и думал, что нынче, кажется, впервые за последний месяц у него нет никакого плана. Совсем. Даже самого глупого.

* * *

Рингельман принял Мюллера и Лангера в своем кабинете на Бриннерштрассе. Принял спокойно, даже радушно — поставил кофе, распорядился подать сухарики, усадил гостей в кресла. Только цвет лица у него в то утро был несколько другой, чем обычно: белесый, с серыми пятнами, как у человека, который не ложился.

Иван Павлович присутствовал при разговоре как свидетель — и как технический директор, имеющий право подписи. Рейнхольд переводил, сидя у стены.

— Декларация подписана мной? — Рингельман повертел в руках бланк и вдруг рассмеялся — коротко, нервно. — Да, подпись похожа на мою. Очень похожа! Но я ее не ставил. Господа, вы ведь знаете: недавно у нас пропал секретарь, некий Крамер. Он имел доступ к моим бумагам, к печати… Он исчез, прихватив деньги. Теперь выясняется, что он занимался и другими делами. Я потрясен! Я совершенно потрясен!

Рейнхольд перевел это без выражения. Лангер переглянулся с Мюллером.

— То есть, вы отрицаете, что давали разрешение на вывоз этого груза?

— Разумеется! Никаких разрешений. Меня использовали, господа. Как и всех нас! Этого человека, Крамера, нужно найти немедленно. Я готов оказать любое содействие следствию.

Мюллер откинулся в кресле. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— В таком случае, герр коммерции советник, не откажетесь изложить это письменно. И сообщить, где вы последний раз видели господина Крамера.

— Вот тут я, к сожалению, ничем не помогу, — Рингельман развел руками. — Ни слуху ни духу. Как только он ушел.

Так и сказал, слово в слово. Теперь это называлось по-юридически: «показания, данные под протокол». А показания, как известно, дело такое — их потом проверяют.

В коридоре Мюллер остановил доктора, придержав за локоть.

— Он не арестован, — тихо сказал он. — Пока. У меня нет ничего, кроме слов уличной девицы про золотую цепочку. Если бы это было все…

— Это не все, — сказал Иван Павлович. — Есть блокнот Лобанова. И есть дата — двадцатое июля, когда господин директор просил подписать «образцы».

— Так вы мне их несите. Все. А я посмотрю, как скоро наш мягкий Густав начнет менять цвет.

* * *

Новости о том, что случилось на мосту, разошлись по городу быстрее, чем «Мюнхнер нойесте нахрихтен» успели напечатать утренний выпуск. К вечеру об этом знала вся биржа. К утру следующего дня — вся деловая часть Мюнхена. Максимилиан Штенберг, сидя за столиком «Мадонны с гвоздикой», вскользь заметил, что ему, право слово, не пришлось ничего для этого делать.

— Таможня изъяла сто килограммов золота. Из контрабандного груза, предназначавшегося в Цюрих, — он аккуратно разрезал сосиску. — Это, герр Петрофф, называется «потеря обеспечения». Цюрихский консорциум получил телеграмму в тот же вечер. Через час они потребовали вернуть аванс. Еще через час «Стассенбург и Ко» потерял кредитную линию у двух банков. Эти банки ничего никому не сказали, просто перестали отвечать на звонки.

— А заказчики здесь, в Мюнхене? Те, кто вложился?

— Все забеспокоились, — довольно улыбнулся Макс. — Им теперь хочется знать, что именно они финансировали. А «Стассенбург» молчит. Контору в Хайдхаузене сегодня утром опечатала полиция. Шкаф, тот самый, оказался пуст. Герр Фробинг испарился. Господин Мравичек сидит в камере и, по слухам, пока не говорит ни слова.

— А мастерская Морисов?

— Ее трогать не стали, — Макс вздохнул. — Это, как я понимаю, вопрос политический. Хотя лавочка на Тюркенштрассе, насколько знаю, закрылась на ремонт, а оборот у нее с сегодняшнего дня — ноль.

Иван Павлович кивнул. Ноль. Золото, ушедшее вперед, спрос, потребовавший назад… Теперь партии придется самой искать деньги, и всем тем, кто еще вчера щедро кормил Адольфа Гитлера, станет интересно, на что именно они раскошеливаются. Не уйти от этого ни Эккарту, ни Рему, ни самому «папаше» Дрекслеру. Они еще пободаются между собой.

Не конец, конечно. Но, как говорят врачи, кризис миновал.

* * *

Штольц изменился за один день. Доктор увидел это сразу, едва вошел в контору на стройке: фон Ашенбах стоял у окна, расправив плечи, и что-то напевал себе под нос. Нет, не «Палестину» — какой-то старый солдатский марш.

— Они сворачивают контракты со «Стассенбургом», — объявил он, не оборачиваясь. — Все. Рингельман вчера подписал приказ. Фирма «Хильдебрандт и сыновья» предлагает те же грузовики, при том вдвое дешевле. А котлован докончат без экскаватора, на лошадях, если понадобится. Но докончат!

— Приятно слышать, — улыбнулся Иван Павлович.

— Не то слово, Иван! — Штольц вдруг повернулся, и в глазах его блеснуло что-то давнее, забытое, вроде того, что бывало в Зареченске. — Сорок дней я жил в сомнениях. Думал: может, зря все это? Может, ошибся в людях, в стране, в самом себе… А выходит — нет. Не зря.

— Выходит, не зря.

— Знаешь, я еще, пожалуй, чем-нибудь тебе пригожусь, — смущенно добавил немец. — Ты там, если что… зови.

Иван Павлович пожал ему руку и ничего не ответил. Слов не требовалось.

Лобанов узнал обо всем из газет. Вернее, из тех газет, которые доктор оставил у него на столе в номере «Четырех времен года», обведя красным карандашом нужные заметки. Читал долго, с каменным лицом, перечитывал, шевеля губами. Потом достал блокнот и аккуратно записал: «Газеты. Итог».

— Вы знали, — сказал он наконец, не поднимая головы.

— Знал, — признался Иван Павлович. — Но не имел права говорить.

— Я не обиделся, — Лобанов вдруг усмехнулся. — Нет, правда. Я, видите ли, много лет работал в системе, где никто никому ничего не говорил. Привык. Просто… — он замялся, — просто приятно, когда тебе в конце концов говорят.

Доктор помолчал.

— В следующий раз, — сказал он, — скажу сразу.

— Вот и договорились.

* * *

В зале «Штернекербройхауса» не хватало воздуха. Окна были распахнуты, но с улицы тянуло не прохладой, а пивным духом и табачным дымом, и сотни людей, набившихся в проходы и на лестницу, делали воздух еще тяжелее. Пахло потом, мокрой шерстью, скисшим пивом. На стенах висели увитые зеленью портреты баварских королей, под потолком провисла гирлянда с красными лентами — все, что нашлось в хозяйстве.

49
{"b":"982674","o":1}