Иван Павлович стоял у колонны, ближе к выходу, где сквозняк хоть как-то шевелил занавески. Приглашение лежало в кармане, мятое: Эккарт прислал его с посыльным накануне вечером, приписав несколько слов от руки — «Приходите. Увидите, как рождаются вожди. Д. Э.». Пригласил, надо думать, из любви к театральным эффектам.
За длинным столом на помосте сидели члены правления: бледный, с глубоко запавшими глазами Дрекслер, потирающий седую щетину; Эккарт в безупречном темном костюме, с трубкой, которую он так и не раскурил; Розенберг, что-то быстро записывающий в блокнот. Чуть в стороне, у стены, ссутулившись, расположился Рем — коренастый, с изуродованным лицом, в потертом кителе без погон. Его штурмовики стояли у дверей и пускали в зал по какому-то своему, никому не ведомому порядку.
Гитлера не было. Был Дрекслер — тот самый «папаша», слесарь с железной дороги, основатель партии. Слушали его без интереса: он говорил про единство, про необходимость сохранить корни, про вред амбиций и вождизма. Сам, кажется, понимал, что слова пропадают впустую. Зал ждал не его.
— Не опаздывает, — шепнул кто-то за плечом. Эккарт стоял рядом, неведомо как оказавшись у колонны. Трубка в руке чуть подрагивала. — Выжидает. Он, знаете ли, из тех, кто всегда приходит последним, но так, чтобы все обернулись.
— Вы довольны? — негромко спросил доктор.
— Доволен? — Эккарт прищурился. — Господин Петров, вы же знаете, я поэт. Я не доволен, я предвкушаю. Хотя… — он понизил голос, и в этом голосе на секунду мелькнуло что-то совсем не поэтическое: — Знаете, что мальчик получил сегодня утром? Счет из типографии за прошлый месяц. А сверху — записку, что кредит в банке закрыт. Он бледнел при мне, как скатерть. Что-то случилось с поставщиками. С теми, на кого мы рассчитывали… Не знаете, что?
— Откуда мне знать, — спокойно сказал Иван Павлович.
— Откуда… — повторил Эккарт и тонко улыбнулся. — Да, вы правы. Откуда вам.
Он замолчал. А в зале вдруг стало шумно: у дверей прошла волна, поднялись головы, зашумели стулья. Штурмовики расступились.
Гитлер вошел не торопясь, остановился на пороге, снял шляпу и обвел зал медленным взглядом — так, словно считал присутствующих. Потом быстрым шагом, под нарастающие аплодисменты, прошел к помосту.
Дальше все было, как по нотам. Дрекслер уступил место, будто его выставили, и сел сбоку. Речи — Гитлера на этот раз не было, только короткое, жесткое заявление: он вернется в партию на единственном условии. Председатель — один, с неограниченными полномочиями. Никаких комитетов. Никакого многовластия.
Дрекслер что-то пытался возразить, но его уже не слушали. Начали считать голоса.
— Пятьсот пятьдесят три «за», — объявил наконец Розенберг, хрипло, с каким-то странным торжеством. — Один — против!
Зал взорвался. Кто-то вскочил на стул, кто-то затянул «Германия, проснись!», а штурмовики, стоявшие у стены, застучали сапогами в пол — ритмично, в такт.
Иван Павлович смотрел на лицо человека на помосте. Оно было бледным, влажным, чуть подергивалось. Гитлер стоял, опустив руки, и казалось, не слышал ни аплодисментов, ни криков. Он смотрел поверх голов, в какую-то дальнюю точку, будто видел то, чего не видел никто в этом дымном зале.
Один против. Бедняга Дрекслер, подумал доктор. Может, и сам проголосовал против, чтобы остаться честным.
Все-таки история — штука упрямая. Что ни делай, а какие-то узлы она затягивает сама. Но узел узлу рознь. Этот затянулся туго. Только кошелька, на котором он держался, уже не осталось.
* * *
Его нашли в боковой комнате, за кухней, где обычно отдыхали кельнеры. На столе стоял кувшин воды, стакан и тарелка с нетронутыми бутербродами. Гитлер сидел один, расстегнув ворот, без пиджака, и смотрел на стакан.
— Доктор, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знал, что вы придете. Садитесь.
Иван Павлович присел на ящик из-под пива. Дверь за ним прикрыл Эмиль Морис — тихо, как привидение. Он остался у порога, привалившись плечом к косяку, бледный, жевал губу и смотрел не на доктора, а куда-то в пол. Руку он держал в кармане пиджака. Что там было — об этом Иван Павлович даже думать не хотел. Пистолет? Возможно.
— Я просил вас, — продолжал Гитлер негромко, — иметь в виду одну фирму. «Стассенбург». Не так ли?
— Просили, — кивнул доктор.
— И?
— Я рассказал вам все, что знал. Что у них грузовики и что они возят кирпич. Остальное, как я понимаю, выяснила таможня.
Гитлер повернулся. В полутьме его глаза казались огромными, светлыми, почти прозрачными. Он смотрел долго, как смотрят на врача, выносящего приговор. Или на человека, у которого этот приговор пытаются прочесть по лицу.
— Странно, — сказал он наконец. — Фирма разорилась сразу после того, как я вас о ней спросил.
— Совпадение, — пожал плечами Иван Павлович. — Бывает.
— Я не верю в совпадения. Но допускаю их. — Голос Гитлера вдруг стал мягче. Он взял стакан, повертел в пальцах, но пить не стал. — Мне говорили, на Аугсбургском шоссе в ту ночь видели голубой автомобиль. Очень приметный. Три фары. У вас, кажется, такой?
Тишина. За стеной ревел зал, кто-то запел «Баденвейлерский марш», потом другие подхватили. Морис у порога перестал жевать губу.
Иван Павлович не отвел глаз. Он делал то, чему научился давно, еще в операционной, когда за спиной вдруг звякал упавший инструмент: не менять дыхания. Считать вдохи. Вдох — раз, выдох — два.
— Автомобиль мой, — спокойно сказал он. — Вернее, прокатный. Дядя моего бухгалтера сдает такие всем желающим. Я в ту ночь действительно ездил за город. На склад. Мне сообщили, что там что-то грузят, а я технический директор, и склад — мой. Я поехал посмотреть. Оказалось, грузят то, чего я видеть не должен был. Дальше вы знаете.
— Вы удачно оказались свидетелем.
— Неудачно, герр Гитлер. Если бы не это, я спал бы в своей постели. А теперь меня таскают по полицейским управлениям, и господин Мюллер из политического отдела дважды в день спрашивает, не вспомнил ли я чего-нибудь еще.
Фамилия легла, как нужно. Гитлер чуть заметно дернул уголком рта: Мюллера он не любил. Но взгляд, к удивлению доктора, не потеплел — скорее стал еще внимательнее.
— Вы ездили в Берлин, — сказал он, не повышая голоса. — На один день. За неделю до этого.
— По делам концессии.
— Вы возите много бумаг, господин Петров.
— Я — технический директор. Это моя работа.
— Да-да, — Гитлер улыбнулся. Улыбка получилась короткой и совершенно мертвой. — Эмиль, оставь нас.
— Адольф… — начал Морис.
— Эмиль.
Дверь за Морисом закрылась. Они остались вдвоем, и в комнате вдруг стало очень тихо, будто стены сдвинулись. Гитлер встал, прошелся до окна, постоял, глядя на двор, где при свете керосиновой лампы кто-то сгружал пустые бочки.
— Вы хирург, — сказал он, не оборачиваясь. — Что вы делаете, когда пациент теряет много крови?
— Останавливаю кровотечение.
— А если не получается?
— Тогда переливаю кровь. От другого донора.
— Вот именно, — Гитлер повернулся, и на его лице впервые появилась кривая усмешка. — Другой донор. Партия потеряла одного. Она найдет другого. Деньги — они всегда приходят, герр доктор. К тем, у кого есть вера. К тем, кто не боится брать. Вы ведь это понимаете, как человек, видевший много крови?
Он протянул руку. Рука была влажной и холодной, как рыба. Иван Павлович пожал ее, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота, и подумал, что вот сейчас, в эту секунду, он стоит рядом с человеком, который через двенадцать лет получит власть над страной, а через двадцать четыре — оставит после себя пепелище. И что этот человек только что, без единого доказательства, поставил на нем метку.
— Желаю вам удачи в новой должности, — сказал он.
— Благодарю. Она мне пригодится.
На пороге Иван Павлович обернулся. Гитлер уже снова смотрел на стакан с водой. Только пальцы его, лежавшие на скатерти, медленно, едва заметно сжимались и разжимались, как у человека, которому нужно что-то удержать.